Мгновения с Юлианом Семёновым - Борис Эскин

Его художественное творчество начиналось, как я уже отмечал, отнюдь не с приключенческих романов. Ранние новеллы были скорее лирическими, носили психологический характер («Дождь в водосточных трубах», «В горах мое сердце», «Прощание с любимой женщиной»). Первую повесть «Дипломатический агент» Семенов написал в 1959 году в Кабуле, где работал переводчиком с пушту и дари. Приключения дипломата-востоковеда и тайного агента Виткевича, несмотря на малознакомое имя автора, обратили на себя внимание читающей публики.

Он рано по тем временам – в двадцать девять лет – стал членом Союза писателей СССР. В 1962 – 67 входил в состав редколлегии журнала «Москва», затем работал собкором центральных газет и журналов в странах Европы, Азии и Америки. Реальные события, происходившие с Юлианом Семеновым, превращались в повести, рассказы, эссе: «49 часов 25 минут» (1960), «Уходят, чтобы вернуться» (1961), «При исполнении служебных обязанностей» (1962), «Вьетнам, Лаос» (1969), «Он убил меня под Луанг-Прабангом» (1970), «Маршрут СП-15 – Борнео» (1971), «На «козле» за волком» (1974), «Каприччиозо по-сицилийски» (1978). И, конечно, большой серией очерков обернулись его настойчивые поиски Янтарной комнаты.

Пятитомное собрание сочинений 83-го года правильнее было бы назвать «Избранным». Там не оказалось места для уже получивших признание романа-хроники о Дзержинском – «Горение» (в четырех книгах), «Лицом к лицу», «Пресс-центра», повести «Схватка», целого ряда неплохих рассказов.

А впереди еще были: «Испанский вариант», «Пароль не нужен», «Аукцион», «Приказано выжить», «Версия», «Пресс-центр», «Межконтинентальный узел», «Отчаяние», три книги «Экспансии»…

Последняя большая вещь Семенова, над которой он работал практически до тех пор, пока в состоянии был писать, – «Процесс-38». Автор возвращается к временам разгула сталинских репрессий. Для Юлиана Семеновича, сына «врага народа», понятное дело, это пожизненно больная тема.

Книга «Процесс-38» построена в форме стенографического отчета о некоем символическом судебном процессе над «врагами народа», в действительности никогда не проходившем – по крайней мере, в описываемом варианте. Обвиняемые: Троцкий, Тухачевский, Бухарин, Томский, Рыков, Радек и многие другие «старые большевики». Обвинители – Сталин, Ежов, Вышинский и прочие опричники «кремлевского горца». Свидетелями выступают: с одной стороны – умершие до 1938 года Ленин, Дзержинский, Свердлов, рядовые коммунисты, граждане СССР и иных государств, погибшие от рук сталинских палачей; а с другой – буржуазные и фашистские лидеры стран капитала, в «шпионской работе» на которых и обвиняются оппозиционеры.

В общем, такое вот мистическое действо, где автор смешал художественный вымысел с реальными стенограммами суда и протоколами допросов. Благодаря характерной для Семенова стилизации «под документ», все описываемое воспринимается как «имевшее место быть» вселенское судилище.

«Обвиняемые» рассказывают о своей ключевой роли в Октябрьской революции и защите Страны Советов, убедительно демонстрируют, сколь ничтожно было в те годы значение Сталина. Из их показаний зримо явствует, что в вынужденный самооговор многие из них, защищаясь, умышленно вкладывали убийственные противоречия, доходящие до гомерического абсурда. Например: «Я содействовал сыну Горького заболеть воспалением легких», или «Обрызгал ртутью стены кабинета Ежова», «Планировал арестовать 17-й съезд партии» (что фактически проделал Сталин!), «Давал Горькому два укола стрихнина ежедневно» (хотя, даже ежу понятно, что для убийства и одной дозы этого страшного яда достаточно!) и так далее. В показаниях «обвиняемых» – постоянная нестыковка дат, вымышленные места встреч с «агентами иностранных разведок», прочие очевидные нелепости… Для них то был единственный способ просигналить будущим поколениям, что процессы конца 30-х годов – чудовищная фальсификация.

О страданиях, пережитых в сталинских застенках, рассказывают выжившие и погибшие: маршалы Рокоссовский и Блюхер, академики Королев и Туполев, лидер Венгерской компартии Бела Кун, режиссер Мейерхольд, поэт Мандельштам…

Совсем другое отношение к делу у «свидетелей»-нацистов – Гитлера, Риббентропа, Хаусхофера, Гесса. Относясь к русской нации с брезгливостью, как к «недочеловекам», все они однако восхищаются «великим русским государственным деятелем» Сталиным, проклинают «еврейского большевистского масона» Троцкого. Семенов протягивает однозначную нить от преступников германского рейха к юдофобам лютовавшего в годы перестройки общества «Память» и фанатикам, подобным ленинградской коммунистке Нине Андреевой.

«Процесс-38» – один из самых политизированных, откровенно публицистических романов Юлиана Семенова.

Да, его первые небольшие рассказы и повести обещали рождение серьезного писателя-психолога, лирика, продолжателя классических традиций русской реалистической прозы. Но уже вскоре он увлекся политическими хрониками и, как ни странно, немедленно нажил множество врагов – особенно в писательском стане.

Завидовали, ревновали, сплетничали. Раздражала коллег необычайная семеновская «писучесть». Он шутливо говаривал, обращаясь на манер чеховского Гаева: «Многоуважаемое кресло! Мы написали с тобой тридцать романов. Но это только треть бальзаковской нормы. Так что не скрипи, многоуважаемое кресло, – надобно еще поработать!» В семидесятые-восьмидесятые годы соревноваться с Семеновым в плодовитости мог только Валентин Пикуль – писатель неоднозначной репутации, классический образчик добротной, но все-таки масскультуры. И – это, разумеется, к слову – ба-а-альшой антисемит!

Исследователь творчества Семенова, киевлянка Наталья Влащенко пишет:

«Умница, трудоголик, бабник, любитель виски и весельчак Юлиан Семенов был этаким графом Калиостро советской эпохи, который использовал весь свой человеческий и писательский талант для того, чтобы прожить, как его идеал Эрнест Хемингуэй».

В этой характеристике все абсолютно верно подмечено, за исключением одной «позиции» – «бабник». Семенов никогда не был бабником. Бабник – это тот, кто бегает за бабами. А тут как раз с точностью до наоборот: они бегали за ним! А он… словом, бедная Катя. Супруги не случайно так рано разбежались, хотя не было ни развода, ни каких-либо скандалов – просто не жили вместе. А дочери Оля и Даша стоически делили свою любовь между упрямыми родителями.

Что же касается замечаний о Хемингуэе и Калиостро, то они чрезвычайно точны и, как сказали бы физики, фундаментальны! Хемингуэй действительно был для Юлиана идеалом писательской личности – нет, не иконой, скорее, камертоном, по которому стоит сверять собственную жизнь. Я уже говорил, что Семенов имел счастье общаться со своим кумиром. На снимке в мухалатском «бунгало» тридцатилетний Юлиан запечатлен в обнимку с «Хэмом» во дворе его фермы под Гаваной в 1960 году, за несколько месяцев до самоубийства Эрнеста.

Рассматривая снимок, невольно поймал себя на мысли, что хозяин кабинета осознанно или неосознанно, но даже внешне старался походить на великого американца.

И насчет «графа Калиостро советской эпохи», пусть несколько цветасто и высокопарно, но сказано весьма проницательно. В чем-то Семенов и был великим мастером загадывать и распутывать загадки, ошеломлять. Был авантюристом, чью жизнь не так уж неправомочно сравнивать с легендарным магом, масоном, ученым, просветителем и шарлатаном!

На каком-то этапе его произведения словно загипнотизировали страну. Без сомнения, романы Семенова вносили разнообразие в серую жизнь застойной брежневской эпохи, оживляя ее увлекательными событиями из жизни шпионов и