Мания страсти - Филипп Соллерс

Ох уж этот цветистый язык Ренессанса… Есть более точные вещи, которые необходимо произнести, в них нет ничего слабеющего, томного (даже заросли фиалок-виолетт здесь не помеха)… Что интересовало меня во время спектакля, так это твоя руки, и ничего больше. Твоя левая рука, потому что ты сидела справа от меня, а справа от тебя — Клара, а рядом с ней ее китайская подруга госпожа Чан. Ты взяла руку Клары во время знаменитого диалога Оливии и Виолы, переодетой в Сезарио (Шекспир развлекается вовсю), явившегося (явившейся) свидетельствовать о любви герцога к Оливии, которая тут же влюбляется в этого прекрасного юношу-посланника (которого изображает юная девица с почти таким же именем, как и у нее). Действительно, эта пьеса создана, словно специально, для нас четверых. Это пьеса озаренная, сдержанная, идеально выстроенная. Она заканчивается смешной и пронзительной песенкой шута по имени Фесте, «А ведь дождь, он хлещет каждый день». Это очень веселая и очень грустная комедия. Помню, как мы молчали, выйдя на жаркую улицу, как спешно разошлись спать каждый в свою комнату… «Вечер королей» называется также «Двенадцатой ночью»… Двенадцатый час, двенадцатая ночь Богоявления, напоминание о Сатурналиях… What you Will… Кто вы, Will? Кто ты? Что вы хотите… Или хотели бы… В полночь… Как тебе понравится… Такт за тактом…

Мне нравятся Виола, Оливия, Розалинда. Последняя в «Как вам это понравится», произнеся с алчной и очаровательной дерзостью, что «время — это старый судья» (да нет же, напротив, это прекрасная адвокатесса), восклицает: «Сестра, сестренка, милая сестричка, если бы ты знала, как я погружаюсь в любовь, но у любви моей неисследованное дно, как в Португальском заливе…»

Останемся в этом Португальском заливе… Помолимся, чтобы мирная ночь стала могилой, где спит боль (теперь говорит Перикл). «Я не что иное, как вершина дерева, защищающего и охраняющего корни, которые его питают…»

У Шекспира повсюду, поминутно сияет и торжествует инцест, он говорит только об этом, песенки, легкость, смешки, феерии, исступление, убийства, неистовство… Но ни секунду не стоит верить, будто он повторяет старые, расхожие клише своего времени (столь же старые, как заявление о том, что время — это старый судья) об Амуре или Эросе, как о бастарде Венеры, вызванном к жизни меланхолией, зачатом скукой, рожденном безумием. Да нет же, нет, что за вздор. Законный сын Венеры вызван радостью, зачат в наслаждении, рожден глубокой звездной Мудростью. Спокойной вам ночи в Лондоне, дорогие мои… Священной вам ночи…

Назавтра, в то время как Дора в Сити встречается со своими деловыми партнерами, а Клара репетирует вечерний концерт, я завтракаю в баре отеля с китайской приятельницей Клары, хорошенькой, пухленькой и скромной госпожой Чан. Она преподаватель зарубежной литературы в Оксфорде, специалист по Шекспиру. Именно она повела нас на спектакль «Вечер королей». Но здесь, в углу бара, я, пользуясь случаем, пытаюсь втемяшить ей свою идеографическую тарабарщину. Пусть она скажет мне, если захочет, как она воспринимает все это. Например: «По правде сказать, всякое существо — иное, и всякое существо является самим собой. Эта истина не очевидна другому, она видится лишь с вашей собственной стороны. Принять утверждение означает принять также и отрицание, принять отрицание — это принять утверждение. Так святой не принимает никаких односторонних мнений и сияет в небесах».

Госпожа Чан какое-то мгновение в растерянности смотрит на меня. Она обескуражена. Ей кажется, что я сумасшедший. Я утомляю ее. Она предпочла бы, чтобы мы продолжили беседовать о Шекспире, чем мы, собственно говоря, и занимались накануне, чтобы мы обсудили персонажей Виолы и Оливии, наивность герцога (в самом деле, где именно находилось бывшее Иллирийское королевство? В Хорватии? В Боснии?), вдохновение сумасшедших и шутов в комедии ошибок… Быть может, мы могли бы дойти и до трагедий, до короля Лира и его дочерей, Гамлета и его матери, леди Макбет и могущества зла, блестящей эгоистической ревности, охваченной манией величия болтливой Клеопатры, легкомысленного и смертельного укуса аспида, «нильского червяка», затаившегося в корзине с фруктами. Вот это, по крайне мере, гораздо интереснее и величественнее, чем все эти старые даоистские зануды… Да, да, согласно кивает она, вы прекрасно ухватили суть характера, да… Она вежлива, госпожа Чан, она очень внимательна. Она не хочет огорчать меня. Должно быть, она спрашивает себя, что мне, собственно говоря, нужно. Она-то приготовилась к серьезной беседе о любовной страсти в западной литературе, а на заднем плане этой беседы мелькали бы, легко угадываемые, образы Доры и Клары (разумеется, никакие имена бы не назывались), а вместо этого я морочу ей голову какими-то вопросами, ставящими ее в тупик парадоксальной логикой… Сиять в небесах? Ну, и дальше что? Впрочем, китайское небо — нечто совершенно особенное… Она поднимает черные глаза, вглядываясь в парк, где показались, словно на оживших гравюрах, первые всадники и всадницы этого утра… Я не слишком напорист? Может, насильно хочу вернуть ее к ее корням? Почти колониальное сознание? Однако я ведь не говорю с ней о кровавом и, в то же время, не лишенном своеобразного обаяния, Мао, я говорю о Чжуан-Цзы. «Забыть год, забыть приличия, поддаться бесконечности, обосноваться в бесконечности»… А, ну да, пожалуйста, не так быстро, «забыть приличия», не кажется ли вам, что… А что касается бесконечности, за чашкой кофе (это для меня) и чая с молоком (для нее), это, возможно, действовать как-то слишком стремительно и прямолинейно… «Необходимо констатировать факты. Исполнять, не зная, почему, вот это и есть Дао»…

Госпожа Чан замолкает, пытается перевести тему. Спрашивает, как давно я интересуюсь этими вопросами. Был ли я в Китае (но ей же это прекрасно известно). Продолжаю ли я изучать китайский (ну, разумеется, красавица моя, с тобой же!). Делает попытки держать дистанцию, расточая довольно банальные комплименты Доре (такая веселая, умная, очаровательная), напоминает о концерте Клары сегодня вечером (дирижер кажется немного нерешительным, но там посмотрим)… Прекрасно, придется уступить… Возвращаемся к Шекспиру. Как там, а, ну да, Клеопатра восхваляет Антония после его смерти… Вот… Как это прекрасно:

…Его лицо сияло,Как лик небес, и солнце, и лунаСвершали оборот и освещалиКружок земли, как маленькое «о».…НогамиПереступал он океан. РукойОн накрывал вселенную, как шлемом.Казался голос музыкою сфер,Когда он разговаривал с друзьями,Когда ж земной окружности грозил,Гремел, как гром. Он скупости не ведал,Но, словно осень, рассыпал дарыИ никогда не превращался в зиму.Забавы не влекли его на дно,Но выносили наверх, как дельфина.Двором ему служил почти весь свет.Как мелочью, сорил он островамиИ царствами.

Внимание госпожи Чан усиливается: