Мания страсти - Филипп Соллерс

Никакое человеческое существо мужского и уж тем более женского пола не принимает без причины, за просто так, научную истину, это вещь известная. То, что вид, к которому они принадлежат, является случайным результатом некоей космической катастрофы, которой попросту могло и не произойти, представляется им совершенно невероятным, абсурдным. Мы были необходимы, восклицают они, наш мозг это доказывает, Бог создал нас по своему образу и подобию (в Бога они, вообще-то, не верят, за исключением именно этого пункта). Мы — космическая катастрофа? Несчастный мечтатель-любитель, несчастный Сирано, несчастное ядро. Эволюция завершилась именно нами, все происходило ради нас, с мыслью о нас. Доказательство… ну, хотя бы, наша чековая книжка. Что, бактерии существовали уже три миллиарда лет назад? Какой-то там креветке на прошлой неделе исполнилось тридцать миллионов? А до того, как появились мы, прошло четыре миллиона лет? Ну и что? Все идет по плану. Весьма трогательная, не правда ли, столетняя дама только что почила в бозе: беззубая, глухая, вся в гнойных струпьях, в старческом маразме, но какая в свое время это была красавица, которой восхищались и перед которой преклонялись. Президент Леймарше-Финансье и госпожа Лежан, заведующая приютом, — у всех у них есть основания заявлять с искусно наигранным волнением, что она «была им, как мать». Это очень торжественные моменты, первый, кто засмеется, получит уведомление об увеличении налога. Президент чуть ли не плакал. Госпожа Лежан оставалась более сдержанной, безмятежной. Еще две столетние дамы были на подходе.

Да, пожалуй, космическая катастрофа вполне меня устраивает, эта теория подтверждает теорию об исключительности Баха и Чжуан-Цзы в этом галактическом вареве. Любовь как космическая суперкатастрофа подходит тоже. Эта теория ставит под сомнение все нагромождение тысячелетий, все две тысячи четыреста страниц «В поисках утраченного времени», века болезненных неточностей. Нет, так называемый «гуманоид» не был «необходим». Он никуда не идет, он исчезнет так же, как и появился, и это не имеет никакого значения. Он знает это в глубине души, лицемер, но утверждает совершенно противоположное, чтобы собрать всех в одном месте, ввести в заблуждение, извлечь выгоду, помешать. Госпожа Лежан теперь негодует, и все звенья Империи Леймарше-Финансье принимаются одновременно читать проповеди.

Дора пахнет хорошо. Это персиковая кожа, согретая природой. Я люблю ее маленькие ножки, ее шею, где удобнее всего вдыхать аромат. Чуточку духов, и все ее тело начинает говорить языком аромата. Она — микроскопическая космическая катастрофа, которую можно вдохнуть, можно съесть, как хлеб и вино. Ее догоняет запах морской соли, а еще горелой древесины, лаванды, травы. Независимость пахнет хорошо, приятного запаха не существует без свободы. Можете проверить.

Желание идти в противоположном направлении всегда инстинктивно, рефлекторно. Оно проявляется очень рано, с колыбели, и даже еще раньше, на уровне фибровой ткани. Затем появляются, допустим, опыт, ошибки, поправки, страсти. Так продолжай, ищи свой путь в сумрачном лесу.

Чжуан-Цзы: «Человеческая жизнь между небом и землей подобна тому, как белый жеребенок пытается перепрыгнуть через ров: вспышка — и конец».

Конец, и все начинается сначала. Жизнь — это очень долгая вспышка. Дай мне руку, красавица, пойдем прямо в ночь.

Пятьдесят седьмая гексаграмма «Книги перемен» — это Сунь, «Проникновение», утончение, проникновенность, ветер.

Вот в целом его смысл: осторожно погрузиться в самую суть проблемы.

Комментарий: «Нежное (проникающее, ветер) вызывает некое воздействие, которое проникает нежно, как ветерок, или как прорастают в земле корни. Тот, кто хочет проникнуть в суть занимающей его проблемы, должен проявить мягкость, уступчивость, попытаться приспособиться, входить осторожно, действовать в зависимости от обстоятельств. Это предполагает некоторое смирение, ясность сознания и способность к здравому суждению. Еще необходимо, чтобы он знал, куда направить свой путь, и держался верного курса».

— В конце концов, — сказала Дора, слегка пьяная, — мы познакомились с тобой в борделе, и с тех пор, надо признать, все было не так уж и плохо. Тебе не хватает борделя?

— Иногда. Но это было бы не совсем то же самое. Всему свое время, и в те времена за борделями не слишком хорошо следили, они возникали, расширялись, меняли природу. А ты-то зачем туда приходила?

— Посмотреть. Поэкспериментировать. Поразвлечься.

— Ну и развлеклась?

— Немного.

Молчание. Необходимый период траура.

Я начинаю снова:

— Это было время, когда сексуальность была откровенностью, все сексуальное шокировало. Теперь же все наоборот. Но все еще вернется.

— Ты думаешь?

— Разумеется, все возвращается.

— В каком-то другом обличье?

— Всеобщий конформизм вскоре станет непригоден для существования. Появятся новые виды девиации. Любознательные умы не преминут пополнить свои знания. Родятся всякого рода неуступчивые характеры. Настанет время, и возникнут ситуации суровые, пугающие, забавные, коварные, непонятные, их станут описывать.

— А сейчас?

— Переходный период. Трансляция на дальние расстояния. Навигация в пределах видимости суши. Это не ново, такое уже бывало. Точный удар, промах. Прорыв — ян, отступление — инь.

— Пьют в Китае?

— В Китае.

Чтобы завершить тему — что касается Франсуа, он больше в Китай не верил (это вернется к нему позднее). Как и множество других, и несмотря на присущую ему гениальность, он оставался пленником девятнадцатого века, идеализация, романтизация, в общем, сплошное разочарование. Лично я, в конце концов, стал в этом смысле типичным представителем меньшинства, ну и довольно об этом. Я стал продолжать один. Я больше не думал о Китае в географическом, экономическом или политическом плане, но лишь о том, что он мог означать для нас, когда появился в нашей жизни впервые. И теперь, чтобы приблизиться к истинному, сегодняшнему впечатлению, необходимо преодолеть тонны последующих наложений, ложных интерпретаций, предрассудков, искажений по отношению к вещам совершенно простым. Все простое нами сразу отвергается. Вот пример: если бы в настоящий момент я не видел, как моя рука скользит по бумаге и выводит эти слова, я не замечал бы и черно-зеленую рощицу перед собой, синие чернила, стол, неспокойную воду справа, набережную, красные и серые кораблики, чаек. Все это, тем не менее, составляет одно, и я вовлечен в это ускользающее и в то же время непоколебимое единство. «Дао, — говорит Чжуан-Цзы, — не есть существование. Однако существование не есть его полное отрицание». Разбирайся, как хочешь. Но если я переведу эту самую формулировку буквально (сверху вниз, справа налево), то прочту: