Развращение невиновных - П. Рейн

сделать. — На данный момент ты все еще Ла Роза, Мира. Пока ты не подпишешь свидетельство о браке и не станешь Коста, ты должна делать то, что лучше для семьи, а это значит, что чем меньше людей узнает об этом, тем лучше.

Сжав на секунду челюсти, она кивает в знак согласия.

— Отлично. А теперь уходи. Мне надоел этот разговор.

Она уходит, не сказав больше ни слова, а я возвращаюсь на диван, ложусь и смотрю в потолок.

От одного только разговора о том, что все закончится с Софией, у меня в груди становится тесно. Каково это будет, когда это станет реальностью?

На следующее утро меня разбудил стук в дверь. Клянусь Богом, если это моя сестра пришла, чтобы разбудить меня очередным предупреждением…

Я хватаю брюки и, когда дверь распахивается, и я вижу стоящую там Аврору, мои мысли резко обрываются.

Почему она здесь?

Если бы это была обычная помолвка, то, наверное, в этом не было бы ничего странного, но Аврора никогда раньше не появлялась в моей комнате.

— Привет, как дела? — Я зеваю, прикрывая рот предплечьем.

— Это так ты приветствуешь свою невесту?

Она улыбается и заходит в мою комнату.

Я как-то сдерживаю вздох, который хочет вырваться наружу. Еще слишком рано иметь дело с этой женщиной.

— Тебе что-то нужно, Аврора? — Я подхожу к шкафу, чтобы взять футболку, когда замечаю, как ее глаза блуждают по моей груди.

— Я подумала, что мы могли бы вместе пойти на завтрак сегодня утром.

Я вскидываю бровь. — С каких это пор мы так делаем?

— Не делаем, но… я тут подумала. — Она сокращает расстояние между нами и кладет руку мне на грудь, а другую подносит к моему лицу. — Свадьба все ближе и ближе. Пора нам стать настоящей помолвленной парой. Хватит жить раздельно.

Ее рука проходит по моей груди, затем по прессу, и я хватаю ее за запястье, прежде чем она успевает дотянуться до моего члена. — А зачем нам это нужно?

Она жеманно улыбается. — Сейчас, сейчас. Не притворяйся, что я тебе не нравлюсь, жених. Факты говорят об обратном.

Аврора смотрит между нами туда, где мой стояк упирается в брюки.

— Это называется "утренняя стояк". Ничего личного — поверь мне.

Я отбрасываю ее запястье в сторону.

— Мы собираемся провести всю жизнь в постели вместе, Антонио. Почему бы не получить удовольствие немного раньше?

Я звонко рассмеялся. — Все время, которое я проведу с тобой в постели, я проведу по долгу службы, Аврора. Ничего больше. А сейчас у меня есть планы встретиться с Томмазо, так что извини меня.

Она сузила глаза, знойный образ исчез. — Что бы сказали наши отцы, если бы узнали, что ты так со мной разговариваешь?

— Это угроза?

Я сжал челюсти так сильно, что стало больно. Наши отцы, наверное, разговаривали с нашими мамами и похуже, чем я сейчас.

Она пожимает плечами. — Просто вопрос.

Я могу поклясться, что она добавляет немного дополнительных движений бедрами к своей походке, когда идет к двери. Я следую за ней. Не потому, что у меня есть планы встретиться с Томмазо до того, как мы отправимся в столовую на завтрак, а потому, что это самый простой способ выпроводить ее отсюда.

Аврора открывает дверь и поворачивается ко мне лицом. — Я зарезервирую для тебя место рядом со мной за завтраком.

— Отлично, — говорю я с фальшивой вежливостью, поправляя брюки так, что мой член упирается в пояс, и выхожу за ней в коридор.

Она направляется в одну сторону к лифту, а я — в противоположную, к комнате Томмазо. Я стучусь в его дверь, а Аврора наблюдает за мной из дальнего конца коридора в ожидании лифта.

Все, что я могу сделать, это не танцевать на месте. Мне так сильно хочется в туалет.

Когда он не отвечает, я стучу снова. Томмазо не любит рано вставать, поэтому я не могу предположить, что он ушел на тренировку или уже отправился в столовую.

Двери лифта звенят, и я наблюдаю, как Аврора заходит внутрь. Как только двери закрываются, я бегу в свою комнату и в ванную, чтобы облегчиться.

Приняв душ и переодевшись в форму, я возвращаюсь в комнату Томмазо примерно в то время, когда мы обычно встречаемся, чтобы отправиться в столовую на завтрак. На этот раз он отвечает сразу.

— Привет, — говорит он, открывая дверь. — Заходи. Я уже почти готов.

Он выглядит усталым. Под глазами мешки, а улыбка, которая раньше была всегда, уступила место складке между бровями. С тех пор как мы вернулись, мы мало говорили о его отце, то тут, то там. Несколько раз мне приходилось останавливать его, чтобы он не бросился к столу русских в столовой, но, похоже, он не хочет обсуждать эту тему.

Да я и не знаю, как это сделать. Мы не воспитаны так, чтобы исследовать свои чувства. Нас воспитывают действовать, а не чувствовать.

Но кое-что меня все же беспокоит. При всем напряжении с нашей стороны, когда мы смотрим на русскую секцию в столовой, почему русские не напрягаются?

Они ведут себя как обычно. Ничего не изменилось ни в их привычках, ни в их поведении, ни, тем более, в отношении к нам. Они демонстрируют то же самое взаимное презрение, которое мы всегда испытывали друг к другу. Единственное объяснение — они не знают, что есть повод для напряжения. Они не знают, что мы считаем, что они убили одного из наших капо, или делают вид, что не знают. Что именно?

Я иду за Томмазо в его комнату, пока он надевает галстук с цветами итальянского флага и прихорашивается перед зеркалом.

Я поднимаю его пиджак, который висит на спинке стула, и бросаю ему. — Я заходил раньше, но тебя здесь не было.

Он замирает на мгновение, натягивая пиджак. Это всего лишь полсекунды, но я успеваю заметить.

— Пошел прогуляться пораньше. Не мог уснуть. Думал о своем отце.

Томмазо не из тех, кто "неспешно прогуливается, чтобы разобраться в своих чувствах". Он "выбивал дерьмо из груши для битья". Я хочу сказать, что это чушь, но сейчас не время. Отца этого парня только что убили, выкололи ему глаза и через неделю выбросили на берег. Это может испортить настроение любому.

Поэтому, вместо того, чтобы допрашивать его, я говорю: — Если в следующий раз захочешь компанию, дай мне знать.

Он кивает и направляется к двери. — Готов?

Похоже, ему не терпится закончить разговор.

— Ага. — Я делаю вид, что верю ему.

Мы выходим из Римского