Черный фотограф - Светлана Успенская

Мрачный шантажист стоял у окна своей комнаты и смотрел в объектив на противоположный дом. Конечно, подсматривать частную жизнь людей нехорошо, но так интересно! Он отчетливо видел в полуосвещенном окне, как юная мать кормит младенца грудью и как тот беспорядочно машет ручками. Умилительная картина! И мадонна с младенцем были запечатлены на пленке.

Он видел, как семья смотрит телевизор, видел даже, что на экране происходит. Видел, как влюбленная пара — не то молодожены, не то просто любовники — страстно целуется, не стесняясь незашторенных окон. Да и кого им стесняться, расстояния между домами большие, невооруженным глазом трудно разглядеть подробности жизни соседей. Наблюдателю было грустно смотреть на чужое счастье. Он щелкнул кадр и перевел объектив на соседнее окно.

Там за кухонным столом сидели старичок и старушка — божии одуванчики. Их седые волосы, простая одежда, бутылка водки на столе свидетельствовали о том, что это скромные пенсионеры, на досуге предающиеся одному из самых излюбленных развлечений русского народа — тихому семейному пьянству.

Старички чокнулись и дружно выпили, закусили солеными огурчиками и налили по новой стопке.

«Интересно, получится ли этикетка от бутылки? — подумал Леня и автоматически щелкнул. — Этот опыт может потом пригодиться».

Между тем разговор престарелых людей становился все оживленнее. Они явно ссорились. Дед угрюмо молчал, бабка страстно размахивала руками перед его носом и что-то бурно доказывала. Вдруг старик сложил из трех пальцев дулю, покрутил ею под носом у жены и еще что-то сказал. Бабка на мгновение ошалела, замолчала, а потом схватила бутылку и запустила своему супругу в голову. Тот ловко увернулся от метательного снаряда.

Завязалась драка. Леня, хохоча от души, наблюдал это комическое побоище. Он снимал драку с удовольствием, которое можно получить разве что в цирке, когда на ковре выступают клоуны. Война продолжалась с переменным успехом. Старуха взяла в руки сковородку и охаживала ею старика по спине, а тот ловко увертывался от ударов и защищался кулаками, бегая вокруг стола. Потом настало время ближнего боя. Сковородка была выбита из рук нерасторопной старушки, и равновесие сил восстановлено. Супруги вцепились друг другу в волосы.

— Да, старость — не радость, — комментировал наблюдатель, когда заметил, что его артисты выбились из сил и, тяжело дыша, разошлись, чтобы восстановить силы. — Брек. Первый раунд закончен. Боксеры отдыхают и набираются сил для новой схватки. На чьей стороне будет перевес? Пока шансы равны.

Фотограф перевел свой объектив на другое окно, в котором страстные любовники становились все решительнее и смелее в своих ласках.

— С этими тоже все ясно, — мудро заметил Леня. — Торопятся, пока родители не вернулись из кино. Парень, не спеши. До конца последнего сеанса еще есть время, не лишай девушку удовольствия посопротивляться.

Семья в окне по соседству уже закончила просмотр телевизора и укладывалась спать. Толстая женщина сняла свой застиранный халат и осталась в розовом вытянувшемся белье. Ее бесформенная грудь вываливалась из блеклого бюстгальтера, дряблый живот свисал жирными складками. Она стала стелить постель. Муж ее выглядел не лучше. Он был весь покрыт густыми черными волосами и казался смуглым. Со стороны он напоминал яйцо на тоненьких ножках. Семейные трусы в нежный розовый цветочек сваливались с выпирающего брюшка. Он подошел к жене и, заигрывая, хлопнул ее по заду. Та недовольно огрызнулась.

— Любовь ушла, завяли помидоры, — таков был очередной комментарий бесстыжего наблюдателя. Семья погасила свет. — А что же делают наши спортсмены?

Он вернулся к рассмешившей его парочке и увидел, что старушка, поджав ноги, тихо прикорнула на диванчике. Ее рот приоткрыт, она тяжело, астматически дышит, рука повисла над полом, а голова запрокинута. Вдруг в комнате появился дедок. Он подошел к своей подруге и попробовал ее разбудить. Та лишь сонно отмахнулась и продолжала почивать.

— Требует реванша, — догадался наблюдатель. — Ложись спать, старик. Завтра возьмешь свое.

Но дед выхватил из-под головы старушки подушку и стал сю лупить свою супружницу. Однако та, видимо, так была разморена выпитым, что у нее уже не было сил сопротивляться.

— Второй раунд начался, — иронически комментировал наблюдатель. — Сейчас перевес на стороне спортсмена в синих тренировочных штанах, у него открылось второе дыхание.

Между тем старик совсем остервенел. Его лицо в крупных морщинах было искажено пьяной ненавистью, рука методически поднималась и опускалась. Чем меньше реагировала женщина на удары, тем больше он злился. Она была полностью в его власти и не могла сопротивляться. Это приводило деда в неистовство. Он стащил свою подругу на пол, сел на нее верхом и стал душить ее подушкой. Ошеломленный фотограф механически снимал эту картину.

Старушка забилась под подушкой — ей не хватало воздуха, сухонькое тело выгибалось дугой, руки пытались нашарить пальцы своего душителя, она билась, как птица в силках, содрогалась и никак не могла освободиться. Постепенно ее движения стали менее бурными, тело обмякло и застыло. А старик все еще продолжал прижимать подушку. И его сморщенное лицо все еще искажала гримаса ненависти, а руки были сведены судорогой и не могли разжаться.

Леня тоже был как будто в ступоре. Он перематывал пленку и снимал, перематывал и снимал. На его глазах убивали человека, женщину, а он был беспомощен, как ребенок, и только нажимал кнопку пуска.

Наконец пленка в кассете закончилась, и фотограф отвел объектив от глаз.

«Что же делать? — растерянно думал он. — Позвонить в милицию? Я не знаю ни номера квартиры, ничего не знаю, только этаж. Что я им скажу? Как объясню, почему я их снимал? Нет, это все опасно. И без меня все откроется. Деду придется признаться в содеянном. А мне не стоит лезть в эту бытовуху. Это может навредить».

Фотограф опять нацелил объектив на окно. Там все еще горел свет. Пьяный старик спал, развалившись на диванчике. Его жена лежала неподвижно на полу, уставя в потолок остекленелые глаза. Рот был открыт, как будто она хотела вдохнуть побольше воздуха для последнего вздоха. Она была ужасающе и бесповоротно мертва.

На следующее утро Соколовский первым делом кинулся посмотреть, что там, в том окне. Уже рассвело. Но во вчерашнем окне, несмотря на ясное солнечное утро, все еще горел свет. Наступил новый день и смыл все ужасное, что принесла с собой ночь. Любопытно, каково сейчас старику? Небось проснулся, увидел, что жена мертва, и ошалел от горя. Пьяный ведь вчера был, не понимал, что делает.

Фотограф ощутил запоздалые укоры совести. Наверное, нельзя было смотреть, как душат человека, надо было звонить, звать на помощь. Но мозг, сопротивляющийся справедливым обвинениям совести, искал любые оправдания, чтобы приглушить чувство вины. Леня собирался на работу в отвратительном настроении. Но что было делать? Только примириться с собственной низостью.

Он вышел из дому и пошел к остановке автобуса. Прекрасный день оглашался пением ошалевших от тепла птиц. В такой день хотелось иметь чистую совесть и веселое расположение духа. Леня, проходя мимо соседнего дома, слегка повернул голову. Около среднего подъезда стояла «скорая помощь».

Вечером фотограф проявлял пленку и проверял качество отснятого материала, чтобы знать, что можно ожидать от аппарата при съемке на дальних расстояниях и в ночных условиях. Последние кадры зафиксировали животрепещущую историю убийства человека.

«Как, интересно, он себя сегодня чувствует?» — думал Леня, наводя объектив на окно.

На кухне за стаканом восседал пригорюнившийся старичок. Напротив него расположился такой же пожилой, но более обтерханный собутыльник и соболезнующе подливал водку.