Путь наименьшего сопротивления - Роберт Фритц

На протяжении следующих трех недель он давал мне все более и более трудные для исполнения этюды, ни один из которых я не успевал за неделю разучить и сыграть хорошо. На шестом занятии м-р Пото вернулся к первому упражнению и попросил его сыграть. И хотя за последние пять недель я ни разу в него не заглядывал, мне удалось исполнить этюд очень прилично. Затем мой учитель попросил меня сыграть второе упражнение, и мне оно также далось легко. Если бы я потратил шесть недель на разучивание только этих двух этюдов, то не смог бы сыграть их так хорошо, как в тот день. М-р Пото знал об этапе ассимиляции то, что я только начал постигать: один из лучших способов ассимилировать настоящий шаг – это перейти к следующему, даже если кажется, что вы еще не готовы к нему. Когда вы переходите к следующему шагу, вам удается вобрать в себя больше, чем вы знаете о шаге настоящем.

Ассимиляция как внутренний процесс

Когда человек приступает к ассимиляции своего видения, начинается внешне незаметная часть творческого процесса. В этот период происходят внутренние сдвиги и перестройка, формируются новые связи. Человек сосредоточивается на процессе, начинает дышать своим видением. На этом этапе обычно активно взаимодействуют два типа мышления – осознанное и подсознательное, при котором все делается как бы «на автомате». Наше творение начинает жить своей, отдельной от нас, жизнью, начинает обретать индивидуальность, законы развития, собственную энергию. У американского поэта Дэна Шэнахэна есть интересное описание той части творческого процесса, в рамках которой творец и творение начинают взаимодействовать:

Я писал поэмы на протяжении 20 лет, и вдруг наступил момент, когда я заметил, что в моем творческом процессе и подходе произошли изменения. При первых пробах пера, когда я был уже зрелым тинейджером, самыми важными мне казались слова. Нередко одно-единственное слово могло так взволновать меня, что я сочинял целое стихотворение вокруг него.

Когда мне перевалило за 20, я начал замечать, что у всего есть свой язык и этот язык постоянно меняется. Горы, небо, цвет человеческих глаз – все вокруг меня умеет говорить, петь, голосить. Мне казалось: все, что нужно для поэмы, висит буквально в воздухе – вот оно, стоит руку протянуть, и можно сорвать его как фрукт с дерева. Во мне произошла большая подвижка.

Сегодня уже мой внутренний голос подсказывает мне, на что следует обратить внимание. Я пытаюсь прислушиваться и к внутреннему голосу памяти и раздумий, и к голосу окружающего мира. И все больше полагаюсь на них, и все меньше считаюсь с соображениями, какой должна получиться поэма. Традиционные структуры звука и смысла все еще присутствуют в моих работах, но за долгие годы, что я живу с поэзией, она превратилась для меня в непрерывное открытие и сотворение доселе неизвестных образов и выражений.

Последние несколько лет я пишу на огромном флипчарте. Большая поверхность позволяет мне относиться к образам так, будто они – картины. Я могу приближать их к поэме или удалять, как если бы я создавал пейзаж. Поэма разрастается и начинает держаться в большей степени на себе самой и меньше зависеть от меня. Она начинает жить, и мы с ней разговариваем, обмениваемся репликами, задаем друг другу вопросы и отвечаем на них.

Когда посаженное в землю зерно начинает укрепляться, оно пускает корни. Так и ваше видение, зародившись, пускает корни в структурном напряжении, которое вы формируете. Как только корневая система растения обретает прочность, путь наименьшего сопротивления в этой структуре подводит растение к тому, чтобы выпустить побег и пробиться через почву к свету. Только тогда росток становится видимым. Теперь уже рост продолжается в двух направлениях: все глубже – внутрь, все шире, зримее – вовне. Когда на этапе ассимиляции ваше видение начинает развиваться, корни углубляются, а видимая часть творения обретает форму.

Ассимиляция как органический процесс

В начале 70‑х я много времени посвящал прогулкам в лесу, наблюдая за циклами в природе. Мне как композитору было интересно выявлять принципы структуры, которую я мог бы использовать в музыке. Лесная среда преподавала мне уроки, раскрывая сложную игру сил мироздания. Тогда я начал глубже понимать законы, по которым из останков старых форм появляются новые. Я видел, как на стволах мертвых деревьев прорастает мох. Как через опавшую листву пробиваются ростки семян. Этот переход от роста к тлению и снова к росту происходил с легкостью и охватывал весь лес как биологическую систему. Схожая легкость характерна и для творческого процесса, особенно для ассимиляции. Как и все органические процессы, ассимиляция сопряжена с действиями разного рода. Одна их часть естественным образом выстраивает новые структуры, другая отбраковывает отжившие и менее полезные.

Мало где в мире листва по осени окрашивается так красиво, как в Новой Англии. Каких только цветов не увидишь: и насыщенный красный, и мягкий желтый, и королевский пурпурный, и это в комбинации с глубокими зелеными, серебристыми и серыми тонами хвойных растений и еще не сменивших окрас деревьев. Листья становятся полупрозрачными, и солнечный свет, проникая сквозь них, делает их настолько яркими, что дух захватывает. Скоро листва начинает опадать с веток, и в этих же тонах окрашивается земля под ними – цвет сверху и цвет снизу. С конца сентября, октябрь и первую неделю ноября Новая Англия преображается ежечасно. Затем деревья скидывают последние листочки. Листва на земле становится серой и тусклой. Начинаются дожди. Земля пустеет, воздух остывает. Уроженцу Новой Англии никогда не придет в голову пробовать «удержать» осень: листья лишились цвета – их собирают в кучки и сжигают.

А вот к силам природы, которые действуют в других областях нашей жизни, мы не всегда относимся столь же мудро. У нас есть черта – цепляться за прошлое, за те циклы в нашей жизни, которые прошли. Мы можем не оценить красоту настоящего момента, так как продолжаем хвататься за то, что уходит, – даже когда держаться уже не за что. Мы боимся конца, игнорируем циклы жизни, противимся переменам. От этого, однако, эти циклы не исчезают. Силы, которые действуют в тот или иной момент, продолжают следовать по пути наименьшего сопротивления. На определенном этапе происходит рост, он сменяется стадией зрелости, дальше следует этап увядания. Есть время, когда все складывается, и есть время, когда все распадается. Это органический процесс. Если вы попытаетесь проделать искусственные манипуляции с естественным процессом, то не только не одержите победу, но и потеряете восприимчивость к естеству жизни. Представим, что вы пытаетесь сохранить связь, которая трещит по швам. Если роман с человеком подходит к закату, то все усилия предотвратить конец способны лишь отсрочить тот день, когда все будет кончено. Если вы пытаетесь «склеить» отношения, которые распадаются, то все равно порвете друг с другом, только разрыв будет более болезненным. Почему? Структура попытается скомпенсировать ваше искусственное вмешательство.

Может, у вас есть человек, связь с которым, наоборот, все больше разгорается. Пытаясь охладить пыл, вы не позволяете отношениям стать близкими. Или, допустим, на работе сложилась ситуация, что вот-вот все схлопнется. Или же в семье положение такое, что и семьей ее уже не назовешь. Проигнорировав естественный ход дел, вы усложните осуществление перемен, которые намечаются в вашей жизни. Вам будет труднее ассимилировать эти перемены. В творческом процессе перемены – норма. Старая жизнь, формы, идеи и ценности уходят, уступая место новым. Жизнь идет, меняется, стареет и молодеет. Ничто не каменеет. Творческий процесс – это серия возрождений из пепла. Новая жизнь появляется из золы и праха того, что было и кончилось.

Этот принцип нашел претворение в произведении Дэна Шэнахэна под названием Story of the Woman of Aniak («История женщины из Аниака») из цикла The Alaska Poems («Поэмы Аляски»). Кстати, в основу произведения легли подлинные события.

Каждый год, когда ягоды поспевали, она покидала деревню. Отправлялась в тундру одна, чтобы возродиться душой, питаясь ягодами и тишиной. И семь дней спустя возвращалась. Никто не тревожился за нее – она была старой, мудрой эскимоской и умела позаботиться о себе.

В тот год, однако, в Аниаке все знали, что назад она не придет. Как всегда, глаза пожилой женщины лучились светом долгих лет тишины. Народ в деревне чувствовал ее уход: шаги старухи отдавались в них печалью и смирением.

Семь дней спустя кто-то пошел по следам и через два дня нашел ее. Казалось, она спит. Безмятежное небо проплывало по ее лицу. Она оттащила свое старое, усталое тело так далеко, как только смогла, а затем бросила его на траву.