Катрин (Книги 1-7) - Жюльетта Бенцони

на огромном камне очага в зале для паломников, обернув ноги в козью шкуру, а в руках зажав миску с горячим супом, Катрин мало-помалу приходила в себя. Она начинала интересоваться происходящим вокруг. Под низкими сводами, почерневшими от копоти, было много народа: паломники, возвращавшиеся из Галисии, в плащах, к которым были пришиты ракушки в знак их паломничества — глаза у них были полны гордости, как у людей, выполнивших долг, осуществивших заветное желание; погонщики мулов — ночь и ночные опасности, например, волки, медведи, заставили их укрыться в приюте; наваррские крестьяне в черных длинных одеждах, из — под которых торчали ноги, блестевшие от заскорузлой грязи, в меховых «лавакасах»с вылезшими наружу пальцами; случайные солдаты в помятых кирасах. Среди всей этой усталой и молчаливой толпы скользили черные сутаны гостеприимных монахов. У них на груди напротив сердца был выткан красный крест, причем верхушка его загибалась как рукоять посоха, а основание заканчивалось мечом. Отцы-августинцы Ронсеваля слишком часто вынуждены были браться за мечи, чтобы сражаться с бандитами и вырывать из их рук попавших к ним путников.

Они раздавали хлеб и суп, не делая различия между изящным посланцем Великого Герцога Запада и самым жалким из наваррских крестьян. Катрин подумала, что их суровые лица были под стать их гранитным горам и вовсе не походили на круглолицых и хорошо откормленных монахов из равнинных краев… Сидя рядом с ней, Эрменгарда храпела, опершись спиной о каминный столб. Остальные, сраженные усталостью, ели или уже спали прямо на полу. Вдалеке, в горах, слышно было, как выли волки…

Вдруг распахнулась дверь и в нее вихрем проник холодный ветер. Вошли два монаха в больших черных шапках, низко надвинутых на короткие мантии с капюшонами. Они несли носилки с телом, обернутым в одеяло. Дверь захлопнулась за ними. Несколько голов поднялись при их появлении, но скоро опять опустились: больной или раненый, может, и мертвый — это так обычно в здешних местах. Монахи проложили себе дорогу к очагу.

— Он затерялся, сбился с пути! — сказал один из них приору, который подошел к ним. — Мы нашли его у Прохода Роланда.

— Мертвый?

— Нет. Но очень слаб! В плачевном состоянии! Видно, он наткнулся на разбойников, они обчистили его и избили. Благодарение Богу, они не убили его.

Говоря это, монахи поставили носилки перед камином. Чтобы дать им место, Катрин прижалась к Эрменгарде, машинально бросив взгляд на раненого. Вдруг она вздрогнула, встала и наклонилась над бесчувственным человеком, вглядываясь в исхудавшее лицо, провела рукой по своим глазам. Видимо, ей грезится! Но сомневаться не приходилось.

— Фортюна! — прошептала она сдавленным голосом. — Фортюна, Бог мой!

Пересилив усталость, бросилась к носилкам. Это был первый луч надежды, появившийся из темной ночи. Ведь этот человек знал, где Арно. А вдруг он вот-вот умрет и так ничего ей и не скажет!

Один из монахов посмотрел на нее с любопытством.

— Вы знаете этого человека, сестра моя?

— Да… О! Господи! Я не могу поверить своим глазам! Он оруженосец моего супруга… и я нахожу его здесь, одного, больного… Что же случилось с его хозяином?

— Вам нужно обождать немного и потом его расспросить. Мы сначала дадим ему лекарства для поддержки сердца, оживим его, обогреем и дадим поесть… Дайте-ка нам заняться всем этим.

С сожалением Катрин отошла и опять заняла свое место у очага. Ян Ван Эйк, следивший за развернувшейся сценой, подошел к ней и взял ее за руку. Рука была ледяной… Художник почувствовал, что молодая женщина дрожит.

— Вам холодно?

Она знаком ответила, что нет. Впрочем, горевшие от возбуждения глаза и щеки доказывали, что она говорила правду. Она не могла оторвать взгляда от этого худого и неподвижного тела, которое монахи растирали, а в это время приор подносил маленький флакончик к бледным губам несчастного.

— Боже, пусть он побыстрее очнется! — молила Катрин про себя. — Разве они не видят, что я сейчас умру?

Но энергичное растирание и питье начинали действовать. Чуть окрасились щеки цвета пепла, губы зашевелились; вскоре он открыл глаза и уставился на тех, кто ухаживал за ним. Приор улыбнулся:

— Вам лучше?

— Да… лучше! Я вернулся издалека, так ведь?

— Да, надо сказать. Наверное, разбойники напали на вас и потом оставили, приняв за мертвого.

Фортюна сделал ужасную гримасу, пытаясь выпрямиться.

— Эти скоты избили меня. Думал, кости мои переломаются… О! Меня всего измолотили!

— Это быстро пройдет. Мы вам дадим хорошего супа, а снадобье успокоит ваши боли…

Приор выпрямился, и его взгляд встретился со взглядом Катрин. Она подумала, что прочла в нем сигнал к действию, и, не в состоянии более сдерживать себя, устремилась вперед. Приор склонился над Фортюна.

— Сын мой, здесь есть некто, желающий поговорить с вами.

— Кто же?

Повернув голову, гасконец чуть-чуть ее приподнял. Вдруг он узнал Катрин и резко дернулся, а его худое лицо покраснело.

— Вы!.. Это вы? Это невозможно!

Молодая женщина разом бросилась на колени у носилок.

— Фортюна! Вы живы, хвала Господу, но где же мессир Арно?

Она сжала руку оруженосца, но тот грубым движением вырвал ее, а худое и бородатое лицо его приняло выражение дьявольской иронии.

— Вам так уж хочется это знать? Что вам до этого?

— Что… мне до этого? Но…

— Не все ли равно вам, что случилось с мессиром Арно? Вы предали его, бросили. Что вы здесь делаете? Ваш новый супруг, тот красавец блондин… Вы что, уже ему надоели и вам приходится бегать по дорогам в поисках приключений? В таком случае это как раз для вас!

Два гневных возгласа раздались над головой Катрин, а она, совсем сраженная, смотрела на исказившееся от ненависти лицо гасконца. Одинаково возмущенные приор и Ян Ван Эйк старались ему возразить.

— Сын мой, вы забываетесь! Что это за разговор? — воскликнул один.

— Этот человек обезумел! — произнес другой. — Я заставлю его проглотить наглые слова!

Быстро встав, Катрин удержала Яна, который уже выхватывал кинжал из-за пояса, и мягко оттолкнула приора.

— Оставьте, — сказала она твердо. — Это касается только меня! Не вмешивайтесь!

Но насмешливый взгляд Фортюна остановился на побелевшем от гнева художнике.

— Вот и еще один услужливый рыцарь, как вижу! Ваш новый любовник, мадам Катрин?

— Прекратите оскорбления! — произнесла она резко. — Отец мой, и вы, мессир Ван Эйк, будьте любезны отойти. Повторяю, это касается только меня одной!

В ней нарастала ярость, но она унимала ее ценой страшного усилия воли. Вокруг нее собрались паломники, которые могли знать французский язык, но приор попросил их отойти. Она вернулась к носилкам, встав над лежавшим на них человеком, и