Катрин (Книги 1-7) - Жюльетта Бенцони

— А почему бы и не здесь? Эти люди не знают нашего языка. Это баски. Посмотрите на их дикие глаза и темные лица. Они же нисколько не интересуются нами. И потом, — прибавила она с тонкой улыбкой, — неужели первых же встречных людей может заинтересовать наша беседа?

— Посланник всегда начеку… просто по обязанности! — Ответил Ван Эйк с улыбкой, странным образом похожей на ту, какой улыбнулась ему Катрин. — Но вы правы: мы можем поговорить. И о чем же?

Катрин не сразу ответила. Она медленно прошла к камину из грубых камней, где мало — помалу догорал огонь, облокотилась о колпак над очагом и прижала руку ко лбу. Она постояла так, давая возможность теплому воздуху проникнуть во все частички своего тела. Катрин знала странную двойственность, заключавшуюся в огне: в зависимости от обстоятельств он становился лучшим другом или наихудшим врагом человека. Огонь согревает продрогшее тело, печет хлеб и темной ночью освещает путь, он же разрушает, пожирает, пытает, мучает, сжигает!..

Ян Ван Эйк с уважением отнесся к ее молчанию. Глаз художника был очарован длинным и тонким силуэтом, выделявшимся на краснеющем фоне. Ткань платья с анатомической точностью повторяла изгибы тела. Тонкий профиль словно был вырезан из золота, а большие ресницы, за которыми прятались фиолетовые зрачки, накладывали на лицо волнующую тень. Художник отметил про себя — и по всему телу у него пробежала дрожь, — что никогда в жизни эта женщина не была так красива! Жизнь и мучения лишили ее свежести, которой была отмечена ее юность, но сделали ее еще более утонченной. Красота стала более зрелой и в то же время какой-то более отвлеченной, духовной. В ней была чистота небесного создания, и вместе с тем почти непреодолимо действовала ее плотская притягательная сила. «Если герцог опять ее увидит, — подумал Ван Эйк, — он будет ползать у ее ног как раб… или… убьет ее!»

Но он не осмелился спросить себя о собственных чувствах. Его с силой охватило властное желание еще раз отразить на картине эту мучительную красоту. Он обнаружил, что его последнее произведение, двойной портрет молодого горожанина, которого звали Арнольфини, и его молодой супруги, произведение, которым он гордился, казалось тусклым рядом с портретом, какой он мог бы сделать с новой Катрин. И он так глубоко погрузился в созерцание, что голос молодой женщины заставил его вздрогнуть.

— Ян, — сказала она мягко, — почему вы сюда приехали? Она на него не смотрела, но все же почувствовала, как он отрицательно кивнул головой.

— Нет, — добавила она живо, — не доставляйте себе труда лгать. Я знаю многое. Знаю, что Эрменгарда вас ждала и что эта история связана как-то со мной. Я хочу знать, каким образом.

Она обернулась и прямо посмотрела ему в лицо. Большие глаза остановились на нем. Опять художник почувствовал власть этой красоты.

— Не меня конкретно ждала графиня Эрменгарда, Катрин. Она ждала посланца из Бургундии. Случай пожелал, чтобы им оказался я…

— Случай? Вы думаете, я забыла привычки герцога Филиппа? Вы же его тайный и любимый посланец… и вовсе не какое-нибудь очередное доверенное лицо. Что же вы приехали сообщить графине?

— Ничего!

— Ничего?

У Ван Эйка появилась улыбка забавляющегося человека, и он продолжил:.

— Да нет же, ничего, прекрасный друг! Я ничего не должен ей передать.

— У вас, возможно, есть для меня что-то… а?

— Может быть. Но я вам этого не скажу.

— Почему?

— Потому что час еще не настал. Так как тонкие брови молодой женщины нахмурились, художник подошел и взял ее за руки.

— Катрин! Я всегда был вашим другом… и страстно желал бы быть для вас чем-то большим. Клянусь вам честью дворянина, что я всегда остаюсь вашим и ни за что на свете не хотел бы причинить вам зла. Можете ли вы мне довериться?

— Довериться? Все это так странно, так смущает! Как могли узнать… в Бургундии, что я еду вместе с графиней Эрменгардой? Разве что астролог герцога прочел это по звездам?

На сей раз художник рассмеялся.

— Вы в это не верите, и вы правы! Это графиня Эрменгарда дала об этом знать! Один посланный ею человек…

— Она! Она осмелилась?.. И еще говорит, что она моя подруга?

— Она и есть ваша подруга, Катрин, но она подруга только ваша, а не того человека, имя которого вы носите. Видите ли, она искренне считает, что вы не на верном пути, что вы никогда не сможете найти счастья с Арно де Монсальви. И кажется, признайтесь же, жизнь все время только и делает, что подтверждает ее слова…

— Не ее дело судить об этом! Есть то, чего Эрменгарда никогда не сможет понять: это любовь, моя любовь к мужу! Я прекрасно знаю, что при дворе герцога Филиппа словом «любовь» украшают самые разные чувства. Но моя любовь ничего общего с этим не имеет. Мы с Арно — одно существо, одна плоть. Я мучаюсь его болями, и, если меня разрежут на куски, каждый из этих кусков будет утверждать, что я люблю Арно! Но ни Эрменгарда, ни герцог не могут понять такого рода чувства.

— Вы думаете? Графиня Эрменгарда — возможно. Она наделена только материнскими чувствами и любит вас как собственную дочь. И на самом деле вас сейчас возмущает то, что она питает к герцогу Филиппу подобное чувство. Она никогда не боялась ни критиковать его, ни говорить самую дурную правду, но она любит его как мать, и ее сердце разрывается оттого, что теперь она изгнана и что ее сын взялся за оружие против Филиппа. И вот она думает, что сделает ему приятное, если сообщит о вас. Это же один из способов — мог подвернуться и другой! — доказать, что она всегда хранит к нему нежные чувства!.. А что касается его…

Подступивший гнев заставил Катрин гордо выпрямиться. Высоко подняв голову, она отрезала:

— Кто это позволяет вам думать, что у меня есть хоть малейшее желание слышать о нем?

Ван Эйк не обратил внимания на этот выпад. Он отвел глаза, отошел от нее на несколько шагов и глухо сказал:

— Ваше бегство надорвало ему душу, Катрин… и я знаю, что сердце его до сих пор истекает кровью! Нет, не говорите ничего, потому что мне нечего вам добавить. Забудьте все, что вас мучает, и думайте только об одном: я только друг ваш и только в этом качестве последую за вами завтра. Не усматривайте в этом ничего более! Желаю вам доброй ночи, прекрасная Катрин!