Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

Обещали завернуть. Гаддик бегал из угла в угол, весь в нетерпении. С кавалерией Зейдлица шутки плохи так же, как и с кавалеристами Циттена… Не выдержав, Гаддик наорал на Гоцковского:

— Хороши ваши хваленые казначеи: не могут отсчитать двести тысяч… Сколько успели отсыпать в мешки?

— Всего сто восемьдесят пять.

— Пятнадцать тысяч за вами! А я больше не могу ждать.

Мешки с деньгами покидали в коляску. Сверху уселся Гаддик.

— Стой! — заорал он в воротах. — А перчатки-то забыли!

Поспешно, в самый последний момент, Гаддику сунули связку дамских перчаток. Кроаты бросились от Берлина врассыпную, как нашкодившие воришки. Через два часа после их бегства в столицу ворвался на взмыленных лошадях Зейдлиц и отлупил членов магистрата плеткой:

— А меня не могли дождаться? Перчатки дарите этой венской бабе? Я вам покажу перчатки!.. Что скажет теперь король?

Король печально сказал:

— Учу я их, учу, а все равно берлинцы помрут дураками. Но Вена еще глупее Берлина: надо же догадаться устроить такой шум из-за каких-то перчаток…

Гаддик услужливо поднес в презент своей прекрасной императрице двадцать дюжин чудесных перчаток.

— Ах, какая прелесть! — сказала Мария Терезия, но…

И тут случилось то, чего никак не ожидал Гаддик: перчаткой его ударили по лицу. Он не догадался развернуть сверток еще в Берлине: все двадцать дюжин перчаток оказались с левой руки!

Гаддик после этого случая прожил еще 33 года, но так и не смог исправить свою карьеру при дворе. Всю жизнь потом он глубоко страдал из-за этих перчаток! Честно признаюсь, мне этого налетчика даже иногда жалко…

Так — анекдотом! — и закончился набег австрийцев на Берлин. В Петербурге ему не придали значения и отнеслись к событию только как к забавному анекдоту. Слово оставалось за русской армией, но сейчас она была далеко даже от Кенигсберга.

Глава 7

Неважно складывался этот год у Фридриха: под Прагой он повержен, под Коллином разбит и откатился в Саксонию; французы шли через Ганновер прямо в незащищенные пределы королевства с запада. И наконец Гросс-Егерсдорф поставил на лоб короля громадную шишку. Казалось, что дни Фридриха уже сочтены; еще один удар союзных армий — и Пруссия, этот извечный смутьян в Европе, будет растерта на политической карте, как последний слизняк.

Вольтер, на правах старой дружбы, в письме к Фридриху советовал ему, пока не поздно, разумно сложить оружие. Но вера в «чудо» не покидала короля, и он отвечал Вольтеру стихами: «Под угрозой крушения, встречая Бурю, я должен мыслить, жить И умереть как король…».

Армия герцога Ришелье легко катила в прусские провинции, и Фридриху доложили, что под жезлом маршала Франции 24 000 человек.

— Это парикмахеры, а не солдаты, — отвечал Фридрих. Разведка ошиблась в подсчете и тут же поправилась:

— Король, Ришелье гонит сто тысяч!

— Тем лучше, — отвечал Фридрих. — Зато теперь я спокоен, что меня причешут и припудрят по всем правилам куаферного искусства…

Король был весел, как никогда, и велел отсчитать из своей казны 100 тысяч талеров — по одному талеру на каждого солдата армии маршала Ришелье.

— Я немного знаком с герцогом, — сказал король. — Этот старый парижский лев сильно промотался. Перешлите ему мои денежки на пошив новой роскошной гривы!

Ришелье взятку от Фридриха охотно принял, и тут же его армия замерла, как вкопанная, перед самыми воротами Магдебурга. Король Пруссии никогда не удивлялся действию, которое оказывают на людей деньги (он удивлялся, когда они не оказывали).

— Парикмахеров, как видите, я разбил стремительно:

Ришелье уже не опасен. Дело за маршалом Субизом, но он, по слухам, так награбился на войне, что вряд ли теперь нуждается в моем кошельке… Де Катт, — вдруг спросил король со всей любезностью, — а отчего вы ничего не ели сегодня за ужином?

— Благодарю, ваше величество, — уныло отвечал секретарь. — Последние события таковы, что я лишился аппетита.

— С чего бы это? — рассмеялся Фридрих. — Вы еще молоды, и вам не пристало поститься. Доверьте это дело монахам!

— Ваше величество, — произнес де Катт со всей осторожностью, — надеюсь, вы позволите мне быть откровенным?

— Мы друзья, де Катт. Я люблю вас. Говорите же!.. Был поздний час, и за окном уже давно уснула деревня, в которой они устроились на ночлег. Блестела при луне черепица крыш, глухо лопотала в камнях водяная мельница, большие лопухи лезли в окно крестьянской горницы. Король сидел в исподнем на постели, шпага была небрежно брошена на стул; из-под вороха подушек торчали рукояти пистолетов.

Де Катт заговорил, вслух рассуждая: Пруссия в кольце врагов, ее окружили сразу пять армий, и надежд на спасение нет.

— Может, гений Вольтера подсказывает нам правильный исход?

Фридрих соскочил с перин, его глаза сверкали.

— Де Катт! — воскликнул он с горечью. — Пробыв со мною рядом столько времени, вы могли бы стать и умнее. Наши дела блестящи! Мы велики, как никогда… Вы забыли о главном: о бегстве Апраксина, который ретирадою своею (неслыханной по глупости в истории!) спас меня. Русской армии более нет в моих пределах: она опять палит костры за Неманом в Ливонии! Фон Левальд ожил: он разворачивает свои войска на Померанию, чтобы сбросить в море шведские десанты. А я отныне, свободный на востоке от угроз России, вправе выбрать для себя любое решение.

— Какое, ваше величество? — робко спросил де Катт.

— Таких вопросов королям не задают, — в гневе ответил Фридрих. Он поспешно дунул на свечу, договорив в потемках: