Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

— Эти гениальные артисты принадлежат не мне, а… королю! Сначала, ваше величество, — здоровье, а уж потом — комедия.

— Верно, матушка, — раздался голос Ивана Шувалова. — Да и знаешь ли ты, каков Лекен есть?

— А что — разве плох?

— Горяч больно! И, коли в темперамент войдет, так со сцены в публику табуретки швыряет… Куды как лют на актерство! Лучше лечись, а у нас вскоре Федька Волков не хуже Лекена станется…

Никто не знал в Петербурге, что среди многих гонцов скакал сейчас по темным лесным дорогам еще один — самый таинственный и самый скорый. И в ставке Апраксина даже не заметили, когда, соскочив с лошади, он тихонько юркнул под навесы шатров.

Апраксин вскрыл привезенные письма и сразу узнал по почерку: от Бестужева-Рюмина и от великой княгини Екатерины.

— Удались! — велел он гонцу, целуя письма; придвинул свечу, огонек отсвечивал на томпаковой лысине. — Так, так, — сказал фельдмаршал, и в заплывшем глазу его задергался нервный живчик. — Воля божия: пойдем на зимние квартиры…

Левальд с остатками своей размолотой армии встал лагерем под Веллау, преграждая путь на Кенигсберг, но русские почему-то не шли; только волчьей побежкой, рысистым наметом скакали по холмам и лесам казачьи разъезды… А где же армия Апраксина?

Апраксин в интимном разговоре с Фермером решил уйти прочь. Фельдмаршал жил сейчас не войной, нужной для России, а делами внутренними,

— Петербург с его интригами и «падение» царицы в Царском Селе занимали его более Левальда и Кенигсберга. На военном совете он уперся, как баран в новые ворота, в один пункт:

— Провианту нам осталось на одиннадцать дён. Ныне помышлять надобно не о баталиях, судари мои, а как бы спасти солдатиков от смерти неминучей, голодной! Левальду лутче, нежели моей высокой персоне: он в своей земле, а корму ему каждый даст… А что мы? Россия далече, у пруссака же не попросишь хлеба…

Не преследуя врага, потопчась на выбитых боями полянах, Апраксин развернул свою армию назад. Фельдмаршал колебался сейчас между решениями Конференции и страхом перед всесильными заговорщиками… Рядовые армии Апраксина уже во весь голос говорили на марше:

— Опять нас продали, братцы. Кудыть тащимся, мать в иху размать? Идтить надобно влево по солнышку, а мы правей волокемся… Домой, што ли? А тогдась на кой хрен учиняли генералы всю эту катавасию? Эвон раненые-то наши болтаются на телегах. Вишь, вишь, Кирюха? Развезло их, сердешных: совсем обомлели!

Время от времени, вдоль рядов отступающей армии, проезжал в лакированной упряжке цугом сам Апраксин, откидывал зеркальное стекло кареты и говорил солдатам:

— Детушки, бог-то велик… И не нам, не нам тягаться со всевышним. Иди безропотно, коли богу угодно!

А по обочинам дорог, где было посуше, шагали офицеры.

— Откель, — рассуждали они, — генералитет наш завзял басню сию, будто провианту не хватит? Кенигсберг — город богатющий, надо брать его штурмом и там зимовать в чаянии весны…

Эти разговоры поддерживали молодые генералы Петр Румянцев и Петр Панин:

— Наши магазины полны… в Гумбинене, в Инстербурге! Галеры флотские из Ревеля муку нам везут. Не подохли б!

А над леском, вблизи Веллау, качался черный штандарт генерал-губернатора Восточной Пруссии. В один из дней сюда подъехал на лошади русский офицер, и его встретили как друга. Это был личный адъютант Апраксина — фон Келлер. Узнав от свиты, что Левальд с трудом оправляется после невзгод и поражений, фон Келлер весело рассмеялся:

— Сейчас наш старик вскочит, как петушок при виде курочки!

Левальду он сообщил:

— Русские решили уйти. Вашему превосходительству предоставляется возможность покрыть свое благородное чело лаврами бессмертия… Прощайте! Я спешу обратно в лагерь к Апраксину — исполнить долг честного пруссака!

Н умчался обратно, чтобы за ужином сидеть возле Апраксина, усиленно подливая вина болтливому фельдмаршалу. Пришло время Левальду воспрянуть… Восьмидесятидвухлетний старец велел подать корсет из стальных пластин, его растерли мазями, он вставил в рот железную челюсть, понюхал терпентину, густо нарумянил впалые щеки, его вынесли из палатки, как негнущуюся куклу, посадили на боевого коня.

В седле фон Левальд приосанился:

— Посылайте срочное донесение в Берлин: пусть король знает, что русские бегут, а моя армия их преследует!

И случилось невероятное: побежденные стали преследовать победителей. Апраксин усилил марш. Чтобы задержать Левальда, он приказал палить все, что оставалось за его спиной. И заполыхали деревни; ночное зарево зловеще ширилось над лесами и болотами Восточной Пруссии… Русские шли в багровых отсветах, в дыму!

С далекой Украины, на помощь армии, хохлы в душных овчинах гнали таборы лошадей и оравы волов. Но обозы армии все равно тащились ужасно медленно, и Левальд стал буквально наступать Апраксину на пятки. Апраксин испугался… Левальд шел следом, тылы русской армии постоянно видели его нос. Иногда казакам-чугуевцам это надоедало: они разворачивались для атаки

— и нос Левальда сразу прятался за лесом. Нет, сражения он не желал!

Но зато пруссаки занимали города, брошенные Апраксиным, жестоко грабили хвосты обозов, зверски добивали отставших больных и раненых в вагенбурге.

— Нашим генералам, — кричали солдаты, — с мухами воевать!.. Что деется? Кудыть разум их подевался?

Кончился лес, побежали унылые пожни, вдали выстроились шпицы Тильзита, и Апраксин, охая, выбрался из коляски.

— Уф, — сказал, — растрясло меня… Передых надобен! В эти дни граф Эстергази в Петербурге вымолил аудиенцию у болящей Елизаветы Петровны.

— Ваше величество, — сообщил он, — через венского представителя при ставке Апраксина, барона Сент-Андре, имею доподлинные известия о стыдном бегстве вашей армии.

Елизавета отвечала ему спокойно:

— Барон Сент-Андре ввел вас в неприятное заблуждение. О каком бегстве можно говорить, ежели армия наша победила? В делах воинских не смыслю