Фантастика 2025-46 - Маркус Кас

Сталин тут же заметил эту неуверенность барона и немедленно форсировал беседу неожиданным вопросом:

– Господин генерал, – посмотрел он сверху вниз на сидящего в кресле Маннергейма, – русская армия нуждается в инициативных, храбрых и умных генералах – это ни для кого не секрет. Но прежде, чем дать вам новое назначение, мы решили узнать у вас, собираетесь ли вы и дальше служить новой России, или намерены отправиться на родину в Финляндию, для того чтобы, создав там свои вооруженные силы, поднять мятеж против нашей власти и сделаться единоличным финским диктатором?

По тому, что барон при этих словах вздрогнул, я сделал вывод, что вождь попал, что называется, в самое яблочко.

– Простите, не знаю, как к вам обращаться… – начал Маннергейм, но Сталин не дал ему договорить, подняв вверх руку:

– Если вам трудно выговорить слово «товарищ», то тогда можете пока обращаться ко мне господин Сталин, – сказал он, – я не люблю пышных титулов, которые могут значить что-то только для глупцов.

– Господин Сталин, – снова начал Маннергейм, – я тридцать лет жизни отдал русской армии. Служил честно. Сегодня я с горечью должен заметить, что этой армии больше нет. Есть вооруженная толпа, которая более опасна своим же согражданам, чем неприятелю. В такой армии я служить не желаю.

– Вы совершенно правы, – сказал товарищ Сталин, прохаживаясь по кабинету. – В наследство от «главноуговаривающего» Керенского нам досталась, прямо скажем, не армия, а какая-то аморфная масса, не желающая ни воевать, ни подчиняться кому-либо. Мы даже не пытаемся отдавать этой армии каких-либо распоряжений, лишь бы они разбегались с фронта не слишком быстро.

Но поскольку мы понимаем, что сильные государства со слабыми не договариваются, а просто диктуют им свою волю, то взамен разложившейся императорской армии мы начали формировать Красную гвардию, – Сталин усмехнулся в усы, – своего рода «полки нового строя», в которые мы включаем отдельные, еще боеспособные части старой армии. Пока существует Россия, будет существовать и русская армия. И в ней будут крайне необходимы такие опытные кавалеристы, как вы.

– Я не знаю, что именно вы называете полками нового строя, – довольно резко ответил барон. Сейчас, похоже, он сильно разволновался, и в его речи я впервые уловил легкий акцент. – Если бы было можно, то я хотел бы взглянуть на них, ведь не зря русская пословица гласит: «Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать».

– Я вас понимаю, генерал, – задумчиво сказал Сталин, расхаживая по своему кабинету, – на фронте вы насмотрелись на многие безобразия, которые творят солдаты, после издания в феврале этого идиотского Приказа № 1. Без дисциплины и субординации не может существовать ни одна армия в мире, будь она трижды народная. Мы сейчас пытаемся исправить ошибку, допущенную, кстати, отнюдь не большевиками. Ваши коллеги, решившие связать свою судьбу с новой русской армией, сейчас готовят новые уставы, в том числе и дисциплинарный.

– Я ничего не знаю об этом, – ответил Маннергейм, – но если это так, то я полностью согласен с вами. А кто из генералов кроме Николая Михайловича Потапова уже служит у вас?

– Я назову вам такие фамилии, как Деникин и Марков. Думаю, что они вам знакомы, – сказал Сталин. Барон кивнул и на минуту задумался.

– Скажите, господин Сталин, – спросил Маннергейм, – а какую должность я мог бы получить в вашей «армии нового строя»? Вообще-то я всю жизнь служил в кавалерии.

– Кавалерии, сказать честно, у нас пока очень мало, – ответил Сталин. – Но, скажу вам по секрету, сейчас мы на одном из участков фронта ожидаем, по данным нашей разведки, неожиданный удар германских войск. Для его отражения помимо бригады Красной гвардии и частей усиления мы собираемся сформировать ударную группу, состоящую из двух-трех все еще боеспособных кавалерийских дивизий – своего рода сводный усиленный кавкорпус. Вот только мы еще не решили, кто его возглавит. Накануне вашего приезда к нам обратился ваш старый знакомый по 2-му кавалерийскому корпусу, с которым вы вместе сражались на Юго-Западном фронте, с просьбой дать ему возможность отправиться на передовую и сразиться с противником.

– Кто же это? – удивился барон. – Неужели сам командующий 2-м кавкорпусом генерал-адъютант Гуссейн Хан Нахичеванский?

– Нет, – с улыбкой ответил Сталин, – это генерал-лейтенант Михаил Александрович Романов…

– Неужели! – выдержка окончательно оставила Маннергейма, и он вскочил с кресла. – Великий князь Михаил Александрович тоже выказал желание служить в вашей армии?!

– Вы, наверное, не верите мне, – продолжая улыбаться, сказал Сталин, – ну что ж… Александр Васильевич, – обратился он ко мне, – вы не согласились бы съездить с господином Маннергеймом в Гатчину, чтобы он там лично переговорил с Михаилом и Николаем Романовыми? Я думаю, что товарищу – простите, господину Маннергейму было бы полезно пообщаться с его старыми знакомыми.

Барон, окончательно потеряв всю свою выдержку и чопорность, стоял, растерянно опустив руки.

– Вот и отлично, – сказал Сталин, – итак, генерал, я пока попрощаюсь с вами. К сожалению, у главы советского правительства очень много дел. Но я надеюсь, что мы еще с вами встретимся.

И, изобразив на лице доброжелательную улыбку, Сталин на прощание крепко пожал руку барону Маннергейму… Ну, что же, в Гатчину так в Гатчину!

29 (16) октября 1917 года, 14:00 Балтийское море, госпитальное судно «Енисей»

Гросс-адмирал Альфред фон Тирпиц

…Последнее, что я запомнил перед тем, как провалиться в темноту, было искаженное злостью лицо британца, его рука с зажатым в ней короткоствольным револьвером и ставшее вдруг удивительно спокойным лицо фрау Нины. Потом – вспышка, звук выстрела, сильный удар в грудь…

Все остальное в памяти сохранилось фрагментарно. Гауптман Мюллер и какой-то незнакомец, грузящие меня в автомобиль германского посольства… Провал в темноту… Потом грохот, страшный грохот, и рев работающего мотора прямо над ухом, человек в странной пятнистой форме, нагнувшийся надо мной и разглядывающий мое лицо… Ужасная тряска и ощущение полета… Словно я лечу на каком-то аппарате тяжелее воздуха…

Потом я почувствовал любимый запах моря и плеск воды. Я на корабле, совершенно мне не знакомом… Он белый… Какие-то люди в странной одежде салатово-голубого цвета осторожно берут меня на руки и усаживают на блестящие, никелированные носилки-кресло… Адская боль пронзает все мое тело. Я теряю сознание…

Очнулся я в каком-то помещении, похожем на большую каюту. Было ясно, что нахожусь на корабле, это чувствовалось по легкой качке и едва слышному плеску волн. Я попытался вздохнуть и удивился. В груди уже не хрипело и булькало, и дышать было гораздо легче. Только тут я увидел, что к моей руке от непонятного аппарата идут какие-то проводки и трубочки. А грудь моя перевязана бинтами. Похоже,