Игра на чужом поле. 30 лет во главе разведки - Маркус Вольф

Когда Адольф Кантер в 1994 году был все-таки арестован, триумфальных сообщений о разоблачении еще одного “сверхшпиона”, обычных для такого рода случаев, не последовало. Федеральная прокуратура, как правило проявлявшая интерес к реакции общественности, оказалась на этот раз сдержанной. Отношение к этому случаю самым примечательным образом отличалось от подобных процессов, например от бесконечного спектакля вокруг дела Карла Винанда.

Судебное разбирательство длилось менее месяца и было практически закрытым. Некоторые журналисты обратили внимание на дело лишь гораздо позже и удивились той секретности, с которой оно рассматривалось. В ходе процесса Кантер ни разу не смутился, обнаруживая свои обширные познания в том, что происходило за кулисами правительственных партий и их связей с предпринимателями, о подставных фирмах и “устройствах для отмывания денег”. Учитывая, наряду с прочим, “малую пригодность материала, полученного путем предательства”, он был приговорен к двум годам тюрьмы условно.

Суд обоснованно констатировал, что в результате “предательства” Кантера Федеративной республике не был нанесен ущерб. Он послужил политике разрядки. Хотя представление о западногерманских политиках и воротилах экономики, формировавшееся на основе его информации, не всегда оказывалось лестным для этих лиц, оно противоречило стереотипному образу догматических приверженцев холодной войны в консервативном лагере, который культивировался кое-кем в руководстве ГДР. Благодаря Кантеру, как позже благодаря Лидии и ее салону, мы узнали, что в лагере Коля, Штрауса и Флика мыслили гораздо прагматичнее, чем могло показаться, причем не только в том случае, когда речь шла о деньгах.

В результате объединения КПГ и СДПГ в 1946 году и благодаря существованию многочисленных связей, сложившихся в ходе совместной антифашистской борьбы, разведки обеих сторон получили возможность относительно легко засылать своих агентов к противнику. Восточное бюро СДПГ могло в широких масштабах рекрутировать для этой цели социал-демократов, ставших против воли членами СЕПГ. У нас были коммунисты, которые, не вызывая подозрений, могли стать членами западной СДПГ, так как их связывали дружеские отношения с социал-демократами. В качестве приемлемого объяснения их перехода из одной партии в другую можно было назвать неприятие сталинизма. Проблема для нас заключалась в том, что некоторые лучшие из этих людей имели действительно серьезные предубеждения против сталинистской системы в ГДР и стали лояльными по отношению к СДПГ.

Такого рода проблема возникла с Фредди. В юности он вступил в КПГ, а после войны попал в партийную разведку. Пауль Лауффер, который впоследствии подготовил к работе и Гийома, послал Фредди в западноберлинскую организацию СДПГ. Тем самым Фредди стал первым из людей Лауффера, внедренным в непосредственное окружение Вилли Брандта.

Он, конечно, ничего не имел бы против того, чтобы я сегодня назвал его имя, так как он всегда мог сказать о своей работе: “На том стою”. Но, принимая во внимание интересы его семьи, я назвал только псевдоним. Тот, кто был знаком с этим человеком, узнает его по описанию.

Фредди быстро сделал карьеру в западноберлинской организации СДПГ, но его готовность к сотрудничеству с нами постепенно уменьшалась. Магнитофонные кассеты, которые мы ему давали, оставались без записи. Он отказался информировать нас о людях из своего ближайшего окружения и категорически не соглашался называть сотрудников Восточного бюро.

Фредди понимал свое вступление в СДПГ как политическое поручение партии. Он хотел в соответствии со своими убеждениями бороться в СДПГ против правого оппортунизма и антикоммунизма, и ему было не по нраву автоматическое использование его нашей службой. Этот человек не считал себя “агентом”. Он впутывал резидента в Западном Берлине, который им руководил, в жесткие дискуссии о курсе СЕПГ во главе с Ульбрихтом. У нас росло недоверие к Фредди.

С другой стороны, становилось все яснее, что западноберлинская организация СДПГ оказывала решающее воздействие на политику всей партии в германском вопросе и что в ней был человек, обладавший качествами руководителя и имевший большое будущее, — Вилли Брандт. Источник в его окружении был важен для нас. Кроме того, я чувствовал притягательность необычного характера Фредди, а необычность эту он доказал именно тем, что создавал нам проблемы.

Я решил, что буду вести его сам. Мы встретились в крошечной мансарде одного товарища. Курили до тех пор, пока едва могли различать друг друга сквозь пелену дыма. В своей критике бюрократических извращений нашей системы Фредди оказался непреклонным. Вальтер Ульбрихт был для него, как красная тряпка для быка. Он с издевкой имитировал фальцет лидера СЕПГ. Во многом я открыто или втайне соглашался с ним, но мы еще не пришли к единому мнению.

Для этого потребовалась особое событие, которым оказались XX съезд КПСС и разоблачения Хрущевым преступлений Сталина. Фредди торжествовал: “Ну, разве я не говорил!” Съезд стал поворотным пунктом и в наших отношениях. Мы вместе мечтали о будущем социализма, освобожденном от ужасных заблуждений прошлого.

Мы решили встретиться как-нибудь, не ограничивая длительность встречи, и договорились сделать это накануне пятидесятилетия Фредди. Беседа состоялась на той маленькой вилле на озере, где у меня уже происходили встречи без свидетелей. Бьш чудесный солнечный день, оставшийся незабываемым для нас обоих. Мы сидели на веранде, закрытой от посторонних глаз, и пили ледяное шампанское. Это было вполне во вкусе Фредди.

Вместо того чтобы критиковать СЕПГ, он взялся теперь за СДПГ. Он назвал председателя партии Эриха Олленхауэра бесхребетным человеком, который позволил правым себя одурачить. Самыми же язвительными были его замечания по адресу Вилли Брандта. Казалось, моего собеседника переполняло презрение к человеку, которого он считал ренегатом из-за того, что тот сменил свою, по мнению Фредди, радикально левую позицию, которую занимал во время эмиграции, перейдя впоследствии на правое крыло партии.

Тогда мы были более или менее единодушны в этой оценке. Мы оба не только верили в возможность реформирования социалистической системы, но и считали необходимым совместно бороться против вооружения ФРГ, в том числе используя для этого средства разведки. Полагаю, что благодаря собственным усилиям я приобрел для нас важный источник. Отношения, продиктованные разведывательными задачами, превратились в дружбу, которая много дала и мне. Необычная практика, когда начальник секретной службы сам руководит своим источником, оправдалась не только в этом случае. Кстати, отношению Фредди к Вилли Брандту суждено было вскоре измениться. Позже он не без гордости показал мне письмо, от руки написанное ему председателем партии, — оно доказывало, насколько доверительными стали их отношения.