Латинист - Марк Принс

включить в них иллюстрации, она бросила это занятие. В открытую дверь лаборатории вливались вечерние сумерки. День пролетел незаметно. Лукреция с нервической настойчивостью пинала ножку ее табурета. Они прервались, только чтобы пообедать, а на остальное время провалились в монотонность каждая своего исступленного транса.

— Угу, — сказала Тесса.

Лукреция вздохнула.

— Он ужасно привередлив, что полезно для археолога, но переназначение rgb-кодов в дополнительных рисунках — это не то, на что я хочу потратить всю свою жизнь.

— Сочувствую, — сказала Тесса. — Ужас просто.

— Мне жуть как скучно, а адреналин зашкаливает, — ответила Лукреция.

Где-то под потолком защебетала птичка.

— Ой, чуть не забыла! — Лукреция встала. — Вот, посмотри. — Она резко отпрянула от ноутбука, подвела Тессу к соседнему столу и щелкнула выключателем, озарив захламленную поверхность.

На столе лежали фрагменты человеческого черепа. Вид этих бессильных обломков — скругления лицевой кости, дуги челюсти с сохранившимися зубами — застал Тессу врасплох. Будучи разложенными по столу, они странным образом напоминали карту: вот эта штука знакомая, а эта нет. Лукреция указывала на фрагмент, напоминающий створчатую морскую раковину.

— Это височная кость, — начала она. Подняла ее двумя пальцами, показала место, где кость образовывала виток спирали возле крошечного отверстия — так вода по спирали уходит в сток. — Это ушной канал. — Из узкого отверстия канала торчало несколько костяных наростов. — Видишь экзостозы?

— Да, — кивнула Тесса.

Лукреция положила кость на место.

— Может, если ты докажешь, что Марий жил на Изола-Сакра, Эд и согласится с тем, что это костяные маркеры определенного рода занятий. А не аномалия, вызванная купаниями в термах.

— Костяные маркеры определенного рода занятий, — повторила Тесса. — У меня такой, кажется, есть в пояснице. Лукреция рассмеялась и ушла обратно к компьютеру, оставив Тессу изумляться в одиночестве. Тесса снова услышала птичий щебет под потолком, потом принялась разглядывать кости. То, что род занятий или избранное поприще способны так или иначе пометить бренный скелет, выглядело нелицеприятной правдой. Нелицеприятной истиной. То, что в результате человек может так или иначе утратить чувствительность, выглядело столь же реально и обескураживающе. Образуется утолщение, затвердение в самой нежной части твоего существа. На Тессу вдруг накатили грусть, сожаление, все это затрепыхалось где-то глубоко внутри. Только на миг, потом прошло.

* * *

На следующее утро она проснулась в темноте, под грохот воды в трубах. Включила свет, быстренько оделась. Быстрый стук в дверь, в комнату смутным силуэтом скользнула Лукреция.

— Эд до вечера будет здесь. — произнесла она приглушенно. — А если будешь и ты, придется объяснять, кто ты такая. Так что тебе, наверное, стоит сегодня передохнуть. — И закрыла за собой дверь.

* * *

Душ, потом такси до метро, час дороги до Рима. Можно зайти в Боргезе, потом — в отличный ресторанчик на Прати, который ей очень полюбился, когда она прожила здесь месяц два лета назад, работая в библиотеке Ватикана. Одинаковые шестиэтажные многоквартирники быстро сменились сосновым лесом и распаханными полями, потом поезд ворвался в пригород — маленькие домики в терракотовом обрамлении. Поезд шел к Центральному вокзалу, а у Тессы внутри нарастало беспокойство. Что, если Лукреция все-таки показала Эду фрагменты из некрополя, а он сказал Крису?

Впрочем, попав в выливавшийся из дверей вокзала поток людей, Тесса вдруг почувствовала не то чтобы беспечность, а необремененность. Прямо сейчас ей нечего делать и некуда торопиться. Ощущая свою безликость, она просочилась сквозь спешащую целеустремленную толпу, шагнула на тротуар и двинулась к северу мимо недооцененных римских красот, велеречивых построек, петлистых боковых улочек. Viator, странник, подумала она, уклоняясь вправо и влево, — и что бы это могло значить: она сама не понимает, где именно чувствует себя дома? В Джексонвилле они с Клэр были чудачками, «вонючими зубрилками» — так их называли, хотя на втором курсе Тесса некоторое время даже пользовалась некоторой популярностью, когда мальчишки попримитивнее хором пришли к выводу, что она очень даже секси. Тесса иногда скучала по тем временам, когда они с Клэр гоняли по корту мяч и покрывались загаром, по солоноватому вкусу пота на верхней губе, по пальме ливистоне перед домом, по пышному цветению маминых орхидей, — но вообще-то никакой тоски по Флориде не испытывала.

Тесса заметила раскидистую пинию в конце виа Джакомо: знак того, что она дошла до полосы деревьев на границе парка Боргезе. Попала на сеанс в одиннадцать часов, внутри оказалась первой. Ее тут же поразило изобилие мрамора повсюду — на полах, колоннах и стенах.

Она вглядывалась в игру теней на полотнах Караваджо, в его «Давида и Голиафа», где, по слухам, он придал обезглавленному Голиафу сходство с самим собой, а Давиду — со своим любовником. Тут же на временной выставке находилась «Юдифь и Олоферн», а чтобы уж и вовсе никому крови мало не показалось, рядом висела еще одна «Юдифь» Артемизии Джентилески. На ней Юдифь вонзает Олоферну в горло огромный кинжал, узловатым кулаком впечатывая его голову в складки вздыбившегося покрывала. Тесса подумала: Юдифи было бы удобнее распластать пальцы, а не стискивать, прижать ладонь к уху Олоферна, но то, что она действует кулаком, говорит об отвращении, нежелании прикасаться к его коже даже в момент убийства. Или Артемизия хотела, чтобы все видели лицо Олоферна, а если бы Юдифь оперлась о него всей пятерней, пальцы ее скрыли бы глаз и щеку. В любом случае картина завораживала — Юдифь на ней выглядела не такой обаятельной, как у Караваджо, она честно делала дело, которое сделать было необходимо, а уж дело это какое угодно, только не приятное.

Мимо тихонько проходили другие посетители, многие с аудиогидами, так что зал напоминал бесшумную дискотеку. Тесса поднялась на третий этаж, в зал Аполлона и Дафны, причем присутствие статуи она почувствовала еще до того, как та предстала взору.

Она подошла к ним сзади, первый взгляд — причем не случайно — только запутал картину. Тесса увидела спины двух фигур, пойманных в движении. Складки одеяния Аполлона, выпирающие наружу раковиной моллюска, шелковистые изгибы предплечья, ладони, женской груди.

Статую эту необходимо было обойти по кругу, постичь ее нарратив в движении, что совпадало с повествованием у Овидия, где в ста пятнадцати строках герои не останавливаются почти ни на миг. Из левой голени Дафны рвется ввысь оливковая ветвь, листья прорастают из волос и тянутся к вскинутым рукам; кожа на ноге превращается в кору. Рот широко раскрыт. У Аполлона на лице неестественная безмятежность, он еще не осознал, что происходит с Дафной. Ему, похоже, видны скругление ее щеки, кончик носа, и зрителю остается только гадать, что видела в последний