Женщина во мне - Бритни Спирс

Отец сказал мне, что этот врач пришла к выводу, что я провалила тесты: “Она сказала, что ты провалилась. Теперь тебе придется отправиться в психиатрическую клинику. С тобой что-то не так. Но не волнуйся - мы нашли для тебя небольшую реабилитационную программу в Беверли-Хиллз. Она обойдется тебе всего в шестьдесят тысяч долларов в месяц”.

Собирая свои вещи и плача, я спросила, на какой срок мне нужно собрать вещи, как долго они заставят меня там оставаться. Но мне ответили, что это невозможно узнать. “Может быть, месяц. Может быть, два месяца. Может быть, три месяца. Все зависит от того, насколько хорошо ты справишься и как хорошо продемонстрируешь свои возможности”. Программа была якобы “элитной”, в которой для меня была разработана специальная программа, так что я буду одна и мне не придется общаться с другими людьми.

“А что, если я не поеду?” - спросила я.

Отец сказал, что если я не поеду, то мне придется идти в суд, и я буду опозорена. Он сказал: “Мы выставим тебя гребаной идиоткой, и поверь мне, ты не выиграешь. Лучше я скажу тебе идти, чем судья в суде скажет тебе”.

Я чувствовала, что это была форма шантажа и меня пытались задушить. Мне казалось, что они пытаются меня убить. За все эти годы я ни разу не возражала отцу, никому не говорила “нет”. Мое “нет” в той комнате в тот день очень разозлило отца.

Они заставили меня уйти. Они прижали меня спиной к стене, и у меня не было выбора. Если ты не сделаешь этого, вот что с тобой случится, поэтому мы предлагаем тебе пойти и покончить с этим.

Но этого не произошло - то есть не получилось покончить с этим. Потому что, попав туда, я не смогла уйти, хотя и умоляла об этом.

Они держали меня взаперти против моей воли в течение нескольких месяцев.

42

Врачи забрали меня от детей, собак и дома. Я не могла выходить на улицу. Я не могла водить машину. Я должна была еженедельно сдавать кровь. Я не могла принимать ванну в уединении. Я не могла закрыть дверь в свою комнату. За мной следили, даже когда я переодевалась. Я должна была ложиться спать в девять вечера. С восьми до девяти часов я смотрела телевизор, лежа в постели.

Каждое утро я должна была вставать в восемь. Каждый день у меня были бесконечные встречи.

По несколько часов в день я сидела в кресле и проходила обязательную терапию. В перерывах между встречами я смотрела в окно, наблюдая, как подъезжают и уезжают машины - столько машин, столько терапевтов и охранников, врачей и медсестер. Думаю, больше всего мне вредило наблюдение за тем, как все эти люди приезжают и уезжают, в то время как мне не давали уйти.

Мне говорили, что все происходящее делается для моего же блага. Но я чувствовала себя брошенной в этом месте, и хотя все говорили, что хотят мне помочь, я так и не смогла понять, чего от меня хочет моя семья. Я делала все, что должна была делать. Мои дети приходили на час по выходным. Но если я не делала того, что “должна была делать” в течение недели, мне не разрешали с ними видеться.

Единственным человеком, который мне звонил, был Кейд. С Кейдом я всегда чувствовала себя в безопасности и в то же время чувствовала опасность. Самым забавным звонком за все время было его FaceTim из больницы в Техасе, где он рассказывал о том, как его укусил скорпион в его постели - в его постели. Его нога раздулась до размеров баскетбольного мяча, без шуток.

“Ты серьезно?” - сказала я, глядя на его распухшую ногу на своем телефоне. Это было невероятно плохо. Мысли о бедной ноге Кейда помогли мне отвлечься от того, с чем я имела дело, и я всегда буду благодарна ему и этому техасскому скорпиону.

Терапевты допрашивали меня часами и, казалось, каждый день, семь дней в неделю.

Много лет я принимала “Прозак”, но в больнице меня резко сняли с него и посадили на литий, опасный препарат, который мне был не нужен и который делает вас крайне медлительным и вялым. Я почувствовала, что мое представление о времени меняется, и стала дезориентированной. Принимая литий, я не понимала, где нахожусь и даже иногда не знала, кто я такая. Мой мозг работал не так, как раньше. Меня не оставляло ощущение, что литий - это тот самый препарат, на который подсадили в Мандевиле мою бабушку Джин, впоследствии покончившую с собой.

Тем временем моя команда охраны, с которой я так долго работала, вела себя так, словно я была преступницей.

Когда наступало время забора крови, техник, берущий у меня кровь, оказывался в окружении медсестры, охранника и моего ассистента.

Была ли я каннибалом? Была ли я грабителем банков? Была ли я диким животным? Почему со мной обращались так, словно я собиралась сжечь это место и убить всех?

Они проверяли мое кровяное давление три раза в день, как будто я была восьмидесятилетней старухой. И они не торопились. Заставляли меня сесть. Взять манжету. Медленно прикрепить ее. Медленно накачать… Три раза в день. Чтобы чувствовать себя нормально, мне нужно было двигаться. Движение было моей жизнью как танцовщицы. Я процветала в нем. Я нуждалась в нем и жаждала его. Но они держали меня в этом кресле целую вечность. Мне стало казаться, что меня подвергают ритуальным пыткам.

Я чувствовала беспокойство в ногах, в сердце и в мозгу. Я никак не могла сжечь эту энергию.

Знаете, когда ваше тело движется, вы вспоминаете, что вы живы? Это все, чего я хотела. Но я не могла двигаться, а значит, начала задумываться о том, что, возможно, я уже наполовину мертва. Я чувствовала себя разрушенной.

От многочасового сидения в кресле моя задница стала еще больше - настолько, что ни одни шорты мне больше не подходили. Я стала отчужденной от собственного тела. Мне снились ужасные кошмары, в которых я бежала по лесу - сны казались такими реальными. Пожалуйста, проснись, пожалуйста, проснись, пожалуйста, проснись… Я не хочу, чтобы это было реальностью, это просто сон, думала я.

Если идея моего пребывания в этом месте заключалась в том, чтобы исцелиться, то эффект был не таким. Я начала представлять себя птицей без крыльев. Знаете, как в детстве иногда