Турецкие войны России. Царская армия и балканские народы в XIX столетии - Виктор Валентинович Таки

до июня, когда последовавший со стороны Австрии ультиматум заставил Николая I вывести войска из княжеств. Это положило конец всяким планам поднять балканские народы на антиосманское восстание. Как следует из проведенного анализа, на протяжении Дунайской кампании 1853–1854 годов в переписке между царем, российскими главнокомандующими и их советниками было много разговоров о балканском населении, но очень мало конкретных действий. Более того, планы использовать партизан для провоцирования масштабного восстания православного населения Балкан занимали очевидно подчиненное место в общей стратегии российского командования, которая в свою очередь менялась по мере усугублявшегося положения русской армии на Дунае в конце 1853 и первой половине 1854 года. Вопреки первоначальному замыслу Паскевича ограничить роль русских войск простой поддержкой широкого движения балканских народов, на практике мобилизованные единоверцы составили небольшой придаток русской армии, действия которой вовсе не способствовали началу широкомасштабного антиосманского восстания.

Тем не менее Дунайская кампания 1853–1854 годов является важной страницей в данной истории, поскольку она демонстрирует изменение отношения к идее «народной войны» на Балканах. В то время как в 1828–1829 годах российское командование стремилось любой ценой предотвратить такую войну, будь то со стороны мусульман или со стороны христиан Европейской Турции, четверть века спустя главнокомандующие Николая I рассматривали ее в качестве одной из возможностей и даже надеялись, что она начнется. Конечно, царь и его советники опасались любой стратегии, которая носила политически революционный характер. Тем не менее отчаянное положение, все более усугублявшееся в ходе кампании 1853–1854 годов, объясняет их большую готовность призвать православных единоверцев на борьбу с Османской империей и ее западноевропейскими союзниками. Парадоксальным образом это новое отношение к «народной войне» на Балканах расходилось с теми конкретными изменениями в стратегии, на которые Николай I и его полководцы были вынуждены пойти в ответ на враждебные действия западных держав и которые не позволяли спровоцировать антиосманское восстание. Тем не менее обсуждавшийся в 1853–1854 годах, но не реализованный тогда военно-политический сценарий фактически осуществится четверть века спустя в обстоятельствах, которые будут рассмотрены в следующей главе.

Глава V

Россия и Османская империя в 1856–1877 годах

Вступление на престол Александра II в феврале 1855 года и завершение Крымской войны годом спустя были началом больших изменений в истории Российской империи и ее военной организации. Последующие два десятилетия стали временем Великих реформ, включавших отмену крепостного права в 1861 году, создание современной судебной системы, введение выборных органов уездного и губернского управления (земства) в 1864 году, а также реформу городского управления, осуществленную в 1870 году[520]. Хотя все эти реформы имели долговременные политические и общественные последствия, конечной побудительной причиной было стремление сделать социальную структуру России совместимой с принципами новой военной организации, которая предполагала всеобщую воинскую повинность, включавшую краткосрочную службу и долговременное пребывание в резерве[521]. Поэтому последней по времени осуществления была именно военная реформа 1874 года, несмотря на то что модернизация русской армии была главным приоритетом царя и его военных советников[522].

Военная реформа 1874 года была также следствием смены поколений в русском командном составе и военной администрации. Николаевские полководцы – Паскевич, Меньшиков, Горчаков, Лидерс – прошли через Наполеоновские войны и были (иногда значительно) старше самого царя, который умер за год до своего шестидесятилетия. Напротив, видные военные деятели царствования Александра II принадлежали уже к следующему поколению русских офицеров. Они составляли первую когорту русских офицеров, получивших высшее военное образование в Академии Генерального штаба, основанной в 1832 году. Во всяком случае, это касается Дмитрия Алексеевича Милютина и Николая Николаевича Обручева (см. ил. 6 и 8), которые будут часто фигурировать в последующем изложении. Для того чтобы понять круг вопросов, привлекавших внимание этих ведущих военных деятелей эпохи Великих реформ, необходимо рассмотреть общий интеллектуальный контекст, в котором они сформировались[523].

Милютин и Обручев представляли собой новый тип русских офицеров, которых можно было бы назвать военными интеллектуалами. В отличие от морально сознательных и разносторонних, но также несколько непрофессиональных представителей русской военной интеллигенции начала XIX века, военные интеллектуалы, выступившие на первый план в середине столетия, были более четко нацелены на проблемы армии. Военная служба, бывшая ранее одним из компонентов дворянского статуса, превратилась для них в главный элемент идентичности. Систематическое военное образование позволило им отчасти компенсировать недостаток практического боевого опыта в период 1815–1853 годов, когда в Европе не было ни одной крупной войны. Это образование также отражалось в систематичности и всеохватности, с которой они формулировали проблемы армии. Обучение в Академии Генерального штаба фактически превратило их в ученых, чьи исследования военной истории, статистики, логистики, тактики и стратегии всегда лежали в основе военной политики, которую они формулировали в 1860‑е и 1870‑е годы.

В этой главе рассматривается интеллектуальный контекст, в котором сформировалось и действовало новое поколение русских военных, а также их взгляды на традиционного соперника России – Османскую империю – в период, последовавший за Крымской войной. Вначале описывается развитие военной статистики в 1850‑е и 1860‑е годы, ставшей важным инструментом военной реформы и имперской политики. Военная статистика свидетельствовала о растущем осознании роли населения как фактора военной мощи или слабости страны и как потенциального источника вызовов для армии на том или ином театре боевых действий. Подтверждавшееся опытом войны на Северном Кавказе, это представление разделялось как русскими военными реформаторами, так и их критиками на протяжении 1860‑х и 1870‑х годов и определило их реакцию на Восточный кризис 1875–1878 годов. Население играло важную роль как в проектах некоторых русских офицеров, горевших желанием поднять балканских христиан на «народную войну», так и в конкретных планах Главного штаба, составленных в период Восточного кризиса.

Развитие военной статистики после Крымской войны

В начале XIX столетия «статистика» была одним из ответвлений политической науки и состояла из сбора, классификации и описания фактов, касавшихся состояния государства и общества. В отличие от «политической арифметики», которая имела дело с количественными данными, «статистика» была более описательной дисциплиной. Со временем и она стала приобретать характер современной математической дисциплины в ответ на стремление государственных чиновников обратить население в целом и отдельные его группы в частности в объекты государственной политики[524]. Задача выделения таких групп на основании их экономической деятельности, образа жизни или языка стала главным предметом новой науки статистики в 1830‑е и 1840‑е годы – время, которое один из исследователей назвал периодом «статистического энтузиазма»[525].

Французская революция, отменившая средневековые сословия, корпорации и сообщества, вызвала потребность в статистике как способе новой организации атомизированной