Замок четырех ветров - Валерия Вербинина

– Не могу знать наверняка, – отозвалась я, – пока не услышу, что вы мне скажете.

– Вы еще молоды, у вас вся жизнь впереди, – серьезно проговорил Августин Каэтанович. – У вас все наладится. – Он заметил, что я собираюсь протестовать, и быстро добавил: – Нет, я не буду вас сейчас поучать, что время лечит, и тому подобное. Время не лечит, оно лишь наносит новые раны, а старым приходится просто отступить. Ваша рана тоже однажды станет старой. Надо говорить себе это иногда, если жить становится совсем невмоготу.

Переезд в Анненбург выдался на редкость утомительным, потому что Ружка вызывала всеобщее любопытство, и мне не раз и не два пришлось отвечать на вопрос, не циркачка ли я. Кроме того, некоторые пассажиры в дороге от скуки пытались дразнить рысь, ошибочно считая, что если зверь находится на поводке, он не может причинить урона. Легко представить себе, как я была рада, когда мы с отцом и Ружкой наконец добрались до Анненбурга; но моя радость быстро кончилась, как только я ознакомилась с вверенным нам участком. Анненбург был еще меньше и еще провинциальнее, чем Шёнберг; как указал Гофман, здесь не имелось даже телеграфа. Начальником почтового отделения оказался молодой, но уже плешивый человек, который боялся всего на свете. Он постоянно дрожал, как бы не потерять денежный пакет или важное письмо, а слово «растрата» приводило его в священный ужас. В сущности, он обладал скромным и незлобивым характером, но его запуганность оборачивалась против него, потому что нельзя всерьез принимать того, кто трепещет при виде собственной тени. Дома с ним никто не считался, а теща, жившая с семьей дочери, беззастенчиво помыкала зятем. Привыкшая во всем верховодить, она попыталась точно так же обращаться и с нами, и тогда мы с отцом и Ружкой предпочли перебраться с казенной квартиры в съемное жилье. За него надо было платить, но наша хозяйка запросила немного, и к тому же к нашим услугам был небольшой сад, где Ружка могла гулять сколько ей вздумается.

Я не могу сказать, что Анненбург вылечил меня от тоски или что на новом месте я стала меньше страдать. Да, теперь Фирвинден был далеко, но ведь в моих воспоминаниях он всегда находился рядом. Мне все еще было мучительно больно думать о Кристиане и о том, что произошло в замке. Порой мне казалось, что эта боль останется со мной на всю жизнь, и я задавала себе вопрос, а стоит ли в таком случае жить. Держало меня немногое: отец, к которому я была привязана, и ручной зверь, из-за меня ставший калекой, и все же временами меня охватывало отчаяние. Я думала: почему, ну почему это должно было случиться со мной, почему мне суждено было влюбиться в человека, который погибнет так страшно, так нелепо. Может, было бы куда лучше, если бы мы никогда не встретились или если бы я никогда не поселилась в замке Четырех ветров; но я понимала, что у меня не хватит духу отречься от того, что стало причиной моего несчастья.

Как могла, я пыталась занять себя, чтобы отвлечься от грустных мыслей, но меня мало что привлекало. По-настоящему я любила только читать; вязание, вышивание, домашнее хозяйство оставляли меня равнодушной, а цветы гибли у меня, не прижившись. Целыми днями я была предоставлена самой себе и, по сотому разу перечитав имеющиеся у меня книги, с ностальгией вспоминала шкаф в Фирвиндене, набитый томами «Русского вестника», до которых у меня так и не дошли руки. Сама не знаю зачем, но уж точно без всякой задней мысли я как-то раз взяла лист бумаги и написала на нем: «Поезд прибыл в Митаву в одиннадцатом часу утра». Первая фраза потянула за собой последующие. Мне захотелось описать красно-бурое здание вокзала, площадь перед ним, на которой стояли экипажи, яркое весеннее солнце, улицы губернского города и канал, обсаженный задумчивыми тополями. Потом я начала описывать себя – в скромном пальто, с потрепанным чемоданчиком в руке – и впервые споткнулась. Я не хотела вспоминать о своей бедности, о том, как шла пешком через весь город, чтобы не тратить несчастные 15 копеек на извозчика. Я промучилась несколько дней, ломая голову, что же мне делать дальше, пока не сообразила, что мне надо писать не воспоминания, а роман. Сочинительство – чудесное занятие; любые события своей жизни, любые разочарования и радости автор может воплотить в произведении, чтобы освободиться от них. Я решила, что придумаю историю, где будут привидения, таинственный замок, козни преступников, находчивая главная героиня, герой, похожий на Кристиана, и счастливый конец. Я не хотела, чтобы герой умер, а героиня осталась с разбитым сердцем; в жизни, как известно, все умрут, но это не повод для того, чтобы герои романов тоже умирали. После Фирвиндена у меня осталась тетрадь, в которой я вела дневник, и некоторые из сделанных там заметок я использовала при написании книги, но в то же время мне пришлось многое изменить. Замок, о котором шла речь в романе, я переместила поближе к Митаве, хозяина сделала не графом, а бароном, а отца главной героини – управляющим, который едет с дочерью на новое место службы. Книжному отцу я, недолго думая, дала фамилию Михайлов, так как моего отца звали Михаилом, и вдобавок сделала персонажа вдовцом. Тетушка Дарья Семеновна и дядя Густав оказались мне совершенно ни к чему, и с чистой совестью я изгнала их из своего произведения. Куда обиднее мне было расставаться с Ружкой, но она не нашла в книге своего места и только отвлекала внимание от главных героев. В романе управляющий вместе с дочерью приехал в Митаву, чтобы познакомиться с опекуном Кристиана (имя последнего я после долгих колебаний заменила сначала на Бернарда, потом на Леопольда). Опекун вел себя странно и ронял загадочные намеки, когда речь заходила о замке. Дальше героиня и ее отец приехали в замок и выяснили, что там творится какая-то чертовщина. Позже появился Леопольд, который вел себя поначалу очень заносчиво и надерзил героине, но потом выяснилось, что он гораздо лучше, чем хочет казаться. Юрис в тексте стал художником, а Карла Гофмана я произвела в доктора, приписав ему некоторые черты доктора Мюллера, и дала ему жену, напоминающую Эвелину. Что касается привидений, то они всплывали в тексте с завидной регулярностью и пророчили Леопольду всякие ужасы, чуть не доведя его до самоубийства. Однако героиня вовремя догадалась, что если Леопольд исчезнет, замок достанется опекуну, который только с виду кажется очень богатым, но на самом деле испытывает нужду в деньгах. Таким образом, фальшивые привидения были заведены именно для того, чтобы подтолкнуть впечатлительного юношу к роковому шагу. Сговорившись с доктором, героиня устроила так, чтобы злодей поверил в смерть Леопольда, и в эффектной концовке жертва восставала из мертвых, а коварный опекун умирал от ужаса на месте, успев, впрочем, признать свою вину. Чтобы избежать параллелей с настоящим делом, которое кое-кто из читателей мог помнить, я сместила время действия почти на полвека, перенеся происходящее в начало правления Александра Второго. Я упустила из виду, что тогда еще не существовало железной дороги, по которой героиня и ее отец едут в начале романа, и впоследствии некоторые критики вцепились в эту оплошность, чтобы разругать мою книгу в пух и прах. Впрочем, думаю, что даже если бы я не допустила ни одной ошибки в тексте, некоторым господам он бы все равно не понравился.

Несколько месяцев я сочиняла и правила свой роман, после чего переписала текст набело и послала его в редакцию петербургского журнала, который публиковал беллетристику. Через некоторое время в разделе под названием «почтовый ящик», где помещали ответы на обращения читателей, был опубликован отказ «барышне из Анненбурга», написанный в довольно обидном тоне – что лучше бы я нашла себе в жизни занятие попроще, оставив литературу другим. У иного начинающего автора руки бы опустились от такого отзыва, но меня он только раззадорил. Я перечитала свой роман, нашла многие места неубедительными и переписала их начисто. Финал по здравом размышлении ужаснул меня своей мелодраматичностью, и я переделала последние главы: теперь героя пытались убить, выдав его смерть за самоубийство, а героиня его спасала, злодея пытались арестовать, но он успевал застрелиться. Переписав второй вариант в двух экземплярах, я отправила их в разные журналы. В одной редакции мне отказали, причем так быстро, что, по-моему, там даже не читали текст. В другой приняли мой роман, но сразу же предупредили, что много денег заплатить не смогут. Позже один человек из литературных кругов рассказал мне, что журнал, который согласился меня напечатать, подвел один из постоянных авторов, не представивший материал к сроку. С горя сотрудники взяли из почты первый попавшийся текст и, сочтя его вполне пригодным для печати, поставили в номер. Дебют начинающего автора обычно имеет для него большое значение, но в тот день, когда я узнала, что мой роман будет опубликован, я даже не подозревала о том, какие последствия это будет иметь для всех нас.