Замок четырех ветров - Валерия Вербинина

В почтовом отделении я больше не работала. Графиня Рейтерн, надо отдать ей должное, повела себя крайне деликатно. Она не давала нам с отцом понять, что теперь, когда афера с привидениями разоблачена, мы стали в замке совсем лишними; также она не препятствовала моему появлению на похоронах. Вообще графиня держалась так, что вызывала всеобщее уважение. Другая мать на ее месте стала бы осыпать убийц проклятьями; графиня не стала опускаться до публичных проявлений скорби, но от Чиннова я узнала, что она употребила все свои связи на то, чтобы дело поручили лучшему в Курляндии обвинителю. Суд я помню плохо, хотя меня и вызывали свидетельницей. Само собой, обвиняемые были признаны виновными и приговор оказался максимально суровым, а Чиннова, успешно раскрывшего столь громкое дело, повысили и перевели в Митаву. Все шло своим чередом, и только Кристиана мне никто не мог вернуть. Я совершила ошибку, я проглядела зло, которое гнездилось совсем рядом со мной, и я знала, что за эту ошибку я буду расплачиваться до конца своих дней.

Брат Саша звал меня в гости, мать прислала никчемное письмо, которое должно было приободрить и внушить, что у меня еще все впереди, но только вывело меня из себя. Не зная, чем себя занять, я иногда часами гуляла возле замерзшего пруда и вяло размышляла о том, что если пойти по тонкому льду, можно провалиться в воду, и если мне повезет, никто меня не спасет. Но рядом всегда находилась Ружка, которая хромала после ранения, и ветеринар сказал, что хромота останется с ней навсегда. Я не могла оставить ее даже на моего отца.

В 1905 году империя зашаталась. Забастовали рабочие в городах, началось вооруженное восстание в Москве, террористы убивали министров и губернаторов, но я едва заметила то, что творилось в моей стране, и отголоски тревожных новостей, которыми были полны газеты, доносились до меня как глухой, хоть и назойливый шум. Весной отец получил новое назначение – в Анненбург, о котором я знала только то, что он находится в 21 версте от Митавы. Графиня после суда уехала в Германию, и в замке оставались только Креслеры и новые слуги, которые вовсе не склонны были верить в то, что привидения оказались ненастоящими, и пугались каждого шороха. Молоденькая пухленькая горничная Ядвига как-то разоткровенничалась со мной и сообщила, что по замку бродит утопленник.

– Какой утопленник? – машинально спросила я.

– Граф Кристиан Рейтерн, – ответила горничная, зачем-то с испугом оглянувшись на дверь.

– Его не утопили, – точности ради поправила я собеседницу. – Его застрелили.

Ядвига покачала головой. Мне говорили, что до поступления в замок она была задорной хохотушкой с ямочками на щеках, но в Фирвиндене я редко видела, чтобы она улыбалась.

– И перестаньте выдумывать, – добавила я сердито. – Никаких привидений нет.

– Но ведь они тут были, я имею в виду, настоящие! – горячо воскликнула Ядвига. – И отец графа Кристиана видел Белую даму… а я видела утопленника, вот как вижу вас сейчас. – Она снова оглянулась и понизила голос до едва различимого шепота. – Он ходил там, где старая детская… куда больше никто не заглядывает. Казалось, что с него течет вода, но он не оставил мокрых следов. И вы как хотите, но я точно знаю, что это был убитый граф…

Старая детская находилась среди заброшенных комнат, которыми больше никто не пользовался. Я походила по комнате, потрогала старую деревянную лошадку, пытаясь представить на ней маленького Кристиана, и мое сердце наполнилось нежностью.

«Может быть, если он стал призраком, – подумала я, – он что-нибудь мне сообщит… что-то, о чем не успел сказать при жизни». Я перенесла в детскую кресло и в ближайшую ночь устроилась на нем. Ружка прикорнула у моих ног.

Итак, я сидела в кресле, а слева от меня темнел прямоугольник окна, в котором красовалась круглая желтоватая луна. Я вспомнила, что совсем недавно было полнолуние и что многие верят, что именно в это время призракам легче разгуливать по земле. Не знаю, сколько я просидела в кресле, но в какой-то момент я поймала себя на том, что у меня стала затекать спина. И тут под полом послышалась возня и писк. «Мыши», – мелькнуло у меня в голове, но писк неожиданно стал нарастать и превратился в угрожающий клекот и звук, похожий на царапанье тысяч когтей по чему-то твердому. Я вцепилась в подлокотники до боли в пальцах, и внезапно детская осветилась – но это была уже не детская, а огромная мрачная столовая на первом этаже. Сами собой вспыхнули канделябры на столе и люстры под потолком, и тотчас стало видно, что за столом сидят рыцари в доспехах, но все они были неподвижны, словно их заколдовали. Один подносил ко рту кубок с вином и так и замер, другой смеялся, повернувшись к соседу, и застыл в этой позе, третий силился запихать в рот огромный кусок мяса и навеки остался с раздутыми щеками и выпученными глазами.

То, что произошло в следующее мгновение, испугало меня едва ли не больше, чем неожиданное превращение детской в пиршественный зал. Холодный ветер пронесся по залу, и стало ясно, что все фигуры рыцарей сделаны из песка, потому что они стали рассыпаться на глазах. Песок утек в щели между половицами, и через несколько мгновений зал опустел. Пламя свечей горело по-прежнему ровно и ярко, но тревоживший меня клекот стих.

«Это кошмар, – поняла я во сне. – Надо проснуться».

Но стоило мне моргнуть, и я оказалась уже не в столовой, а в какой-то незнакомой комнате, напоминающей дамский будуар. Я стояла у зеркала, но мне почему-то казалось, что в нем отражаюсь не я, а кто-то другой, и это мне не понравилось.

Я отвернулась от зеркала, и из тьмы мне навстречу вышел призрак. Он выглядел почти как человек, но казался полупрозрачным. Вода лилась из его глаз и капала с волос.

– Тебе придется все исправить, – шепнул он. – Найди портрет.

В следующее мгновение я почувствовала, что кто-то схватил меня. И в самом деле, из зеркала показались руки, которые вцепились в мои плечи, запястья, шею и пытались утянуть меня к себе. Я закричала…

– Господи боже мой, – произнес кто-то совсем рядом со мной, – да этому просто названия нет!

Я подскочила на месте. Свет лампы ударил мне в глаза, и я увидела, что возле меня стоит рассерженный отец. Разбуженная Ружка недовольно крутила головой.

– В чем дело? – промямлила я.

– Это я должен спросить у тебя, в чем дело! – в запальчивости ответил отец. – Спишь ночью в заброшенной комнате, кричишь во сне… знаешь, как ты сейчас кричала? Я решил, что тебя убивают…

– Мне приснился кошмар, – пробормотала я, оглядываясь. Вид знакомой деревянной лошади успокоил меня: значит, я по-прежнему нахожусь в детской, и сон оказался всего лишь сном.

– Так, – решительно объявил родитель, – с меня хватит! Этот замок измучил тебя. Завтра же ты собираешь вещи, и мы уезжаем!

– Ты же говорил, – пробормотала я, – что мы уедем только в пятницу…

– Я передумал. Все равно я уже сдал дела Серафиму, да и в Анненбурге нас ждут…

Утром я попрощалась с Креслерами. Минна даже немного всплакнула и сунула мне прощальный подарок – отрез шелка, в котором я позировала Юрису.

– Он вам пойдет куда лучше, чем мне, – сказала она. – Прощайте и будьте счастливы!

В Шёнберге, когда мы с отцом и Ружкой ждали дилижанс до Бауска, Гофман пришел нас проводить, а через некоторое время к нему присоединился Августин Каэтанович. Так как нам предстояло путешествие, я надела на рысь ошейник и прицепила к нему поводок, чему Ружка была вовсе не рада.

– Вот, и вы тоже покидаете нас, – вздохнул Гофман.

– Ну, может быть, мы с вами еще встретимся, – сказала я. – Если вас, например, тоже переведут в Анненбург…

– Вряд ли, – ответил Гофман. – Там ведь нет телеграфа, только почта.

Тут отец спохватился, что забыл что-то купить в дорогу, и отошел вместе с телеграфистом. Августин Каэтанович серьезно посмотрел на меня.

– Вы не рады, что уезжаете? – спросил он.

– Я не знаю, – призналась я. – Иногда я вспоминаю, как прошлой осенью… Кристиан, Юрис, вы, я, Карл Гофман… И Креслеры… Как мы играли в теннис, пели, музицировали, фотографировались… как мы, в сущности, были счастливы…

На глазах у меня выступили слезы, и я полезла за платком.

– Я тоже сохранил об этом времени наилучшие воспоминания, – ответил Августин Каэтанович, волнуясь. – И я хочу сказать… если вам понадобится друг… Вы всегда можете рассчитывать на меня.

– Вы получаете известия от Юриса? – спросила я. – Как он сейчас?

– Женат, живет в хорошем доме в Либаве, – произнес Августин Каэтанович после паузы. – Но к фотографии он охладел, у его жены и так достаточно денег. Теперь он помогает дяде в торговле. – Он немного помедлил. – Вы не обидитесь, если я скажу вам кое-что?

– Не могу знать наверняка, – отозвалась я, – пока не услышу, что вы мне скажете.

– Вы еще молоды, у вас вся жизнь впереди, – серьезно проговорил Августин Каэтанович. – У вас все наладится. – Он заметил, что я собираюсь протестовать, и быстро добавил: – Нет, я не буду вас сейчас поучать, что время лечит, и тому подобное. Время не лечит, оно лишь наносит новые раны, а старым приходится просто отступить. Ваша рана тоже однажды станет старой. Надо говорить себе это иногда, если жить становится совсем невмоготу.