Уроки, Которые не Выучивают Никогда - Роберт Дж. Хейс

время все более откровенным. Странно думать, что бестелесное присутствие в моем сознании могло быть угрюмым, но так оно и было. Я думаю, что именно отсутствие прогресса сделало ужас таким. Я обещала отослать его обратно в Другой Мир, и вот я здесь, пускаю корни в Ро'шане и провожу свои дни, плетя корзины и жалуясь на растущего во мне ребенка.

Каждую ночь мне снились твари, преследующие меня. Иногда это были земляне, иногда существа из Другого Мира. Однажды за мной даже гналась я сама; более злобная версия меня самой хотела поймать и вытеснить меня из моего тела. Я просыпалась с криком так часто, что Хардт перестал меня проверять. Я думаю, что сделала жизнь в нашем маленьком домике довольно неприятной для остальных.

Рутина — смерть прогресса, и я погрязла в рутине. Я ненавидела себя за это. Полагаю, я должна винить за эту рутину свою дочь и, одновременно, поблагодарить ее за то, что она в конце концов избавила меня от рутины. Поверь мне, нет ничего лучше родов, чтобы изменить статус-кво.

Глава 20

Что такого можно сказать о родах, чего еще не было сказано? Это шумно, грязно и чертовски больно. Я бы не рекомендовала этого делать. По общему мнению, гарнам это дается гораздо легче, хотя я слышала, что любой, кто находится в пределах видимости, в конечном итоге покрывается какими-то выделениями. По крайней мере, я могу сказать вот что: я родила свою первую дочь без осложнений… Если не считать того, что Хардт упал в обморок от этого зрелища.

Это заняло некоторое время, хотя я этого и ожидала. Моя акушерка Коучи, женщина-пахт с мехом цвета миндаля в огненных полосах, помогла мне пережить самое тяжелое, пообещав, что все скоро закончится. С тех пор я обнаружила, что лгать роженицам — обычная практика. Это было утомительно, гораздо больше, чем во второй раз. Интересно, не потому ли моя вторая дочь, Сирилет, так спешила выйти в свет, чтобы показать миру свое присутствие. Я без колебаний называю свою вторую дочь чудовищем, и полмира поддерживает меня в этом суждении. И все же я ее люблю. Со всем тем, что я знаю, и несмотря на все то, что она сделала, я ее люблю. Но мы еще не дошли до этой части моего рассказа.

Во время родов я невероятно устала. Это была такая усталость, которая может вывести человека из себя и ввергнуть в небытие, но я держалась. Лежа там, вся в поту и едва помня о том, что нужно дышать. Я видела, как акушерка и Тамура окружили маленький столик. Моя дочь не кричала. Она не издала ни единого звука. Несмотря на усталость, я почувствовала, как холодный страх заползает внутрь, обволакивая мое сердце.

Она мертва. Мысли Сссеракиса отражали мои собственные. От нее не исходит ничего, кроме смерти.

— Заткнись! — пропищала я. Я не могла смириться с возможностью того, что нашептывания ужаса были правдой, что я так мало могла дать своему ребенку. Ничего, даже жизнь. У меня в горле образовался такой тугой комок, что я не могла ни говорить, ни дышать. Кажется, я начала плакать, но было трудно сказать наверняка, мое лицо и так было скользким от пота и слез. Я устало протянула к ним руку, они окружили маленький столик, моего ребенка, мою дочь. В то время я даже не понимала, почему меня это волнует. Я никогда по-настоящему не воспринимала ребенка иначе, как досадную помеху, которая тормозила меня и питалась за мой счет, напоминая мне об ошибке, которую я совершила с Изеном. Я была рада избавиться от этого паразита. По крайней мере, так я говорила себе. Закаляя себя перед возможностью того, что она окажется кем-то меньшим, чем землянка, изменившейся из-за использования Источников и связи с Другим Миром. Но все это больше не имело значения. Теперь, когда она была здесь, я хотела только ее обнять. Я хотела увидеть ее лицо, эту жизнь, которую я создала, защищала, носила в себе и принесла в этот мир.

Когда акушерка оглянулась на меня, я почувствовала, как у меня остановилось сердце. Я не могла понять выражения ее лица, я не знала, что означал этот взгляд. Затем Тамура одарил меня дикой улыбкой. Как будто мое тело застыло во времени, и внезапно все началось сначала. Боль и изнеможение, предвкушение, страх и облегчение… Все это нахлынуло волной, и я почувствовала, что меня уносит в море.

Я снова заплакала, когда мне на руки положили мою дочь, это были слезы радости и снятия напряжения одновременно. У нее был такой же цвет лица, как у Изена, и мои глаза — два ярко-голубых глаза, смотрящих на меня с темного личика. Такая красивая. Такая совершенная.

Некоторые женщины говорят, что не знали, что такое любовь, пока у них не родился ребенок. Я не согласна, но, признаюсь, я не понимала, что почувствую, пока впервые не увидела свою дочь. Моя решимость пошатнулась. Мои оправдания казались хрупкими, слабеющими с каждым малейшим движением ребенка. Маленькая частички меня и Изена слились воедино и превратились во что-то новое, уникальное. Нечто такое, чего мир никогда раньше не видел, существо с бесконечными возможностями.

Хардт встал со стула, который он нашел, и подошел к моей кровати. Он выглядел больным, но такое случается с человеком, когда он теряет сознание, и, я почти уверена, его вырвало. Мои простыни были в беспорядке, скручены вокруг ног и запачканы кровью, и я прекрасно знала, что выгляжу ненамного лучше. Но в тот момент мне было все равно. Я повернула дочь лицом к Хардту, а она посмотрела на своего дядю. Мне говорили, что на самом деле дети не могут видеть в столь раннем возрасте, но Хардт должен был произвести какое-то впечатление, особенно на ребенка. Тогда я передала ее Хардту, и мне потребовалось много силы воли, чтобы это сделать. Мне хотелось обнять ее и никогда не отпускать. Она была моей, и я любила ее с такой яростью, которая не поддавалась никаким словам или доводам рассудка.

— Она прекрасна, — сказал Хардт сдавленным голосом. — Как ее зовут?

Я улыбнулась, несмотря на усталость. «Кенто. В честь моей матери». Я не очень хорошо помню свою мать, но она произвела меня на свет и растила шесть лет. Самое малое, что я могла сделать, — дать ребенку ее имя. Хардт, должно быть, раз десять произнес это имя, когда держал ее на руках. Интересно, знал