Четыре сестры-королевы - Шерри Джонс

– Ромео ведет графа…

– Пусть с ним разбирается твой отец. – Графиня хлопает в ладоши: – Скорее! Чем раньше мы уедем, тем лучше для тебя. Нужно действовать, пока нет папы римского. Твой отец может без последствий отменить брачный договор, одобренный папой Григорием, и подписать новый, пока не избрали нового папу.

Мама с улыбкой смотрит на горизонт, словно видит там прекрасную радугу.

– Помнишь, как английский граф смотрел на тебя? Как на сочный плод – или на мешок золота.

Санча вздрагивает, вспоминая его удивленно разинутый рот и постоянные восклицания по поводу ее красоты, его загрубелые от возраста руки, которыми он во время танца держал ее. Но по крайней мере он обращался с ней деликатно. Она ежится.

– Тулуз трогал меня, мама. За плохие места. – Санча начинает плакать. – Думаешь, Иисус все-таки захочет меня?

Графиня раскрывает объятия, но обнимает дочь быстро, почти украдкой.

– Бедняжка, все тебя хотят. Ах как некстати: сюда идут Ромео с Тулузом. Успокойся, моя птичка, он не узнает, куда мы едем, а то этот негодяй поскачет за нами и все погубит. Маделина! Маделина – где же она? Ах, здесь. Скорее!

Маделина выходит на лужайку, поправляя корону на голове угрюмой Беатрисы:

– Извините, мадам, маленькая принцесса облила себе голову водой и испортила локоны, которые мы завили. Я не виновата, что она похожа на мокрую кошку.

– Беатриса, зачем ты это сделала? Разве ты не хочешь предстать перед английским королем в лучшем виде?

– Локоны дурацкие, – говорит Беатриса.

Ржет лошадь. У самого подножия холма Ромео верхом медленно направляется к ним, рядом пешком идет Раймунд Тулузский, его руки привязаны к седлу.

– Поехали. Сейчас же! – Графиня берет Санчу за локоть, словно та не найдет карету без помощи матери.

– Куда, мама?

– В Бордо. Навестить твою сестру Нору и ее новорожденную дочурку.

Из кареты дядя Питер протягивает руку, чтобы помочь Санче сесть. У него такие большие зубы, и он все время скалит их, даже сегодня за обедом, когда говорил маме и папе о войне между Англией и Францией.

– Наша семья может распасться, – забеспокоилась тогда мама. – Не могу поверить, что Нора и Марго способны допустить такое.

Опасность миновала, ответил дядя Питер. Англии сулили легкую победу, но Франция выиграла войну до того, как корабли короля Генриха причалили. Когда английский король со своими войсками прибыл на поле боя, французские солдаты уже ждали его. Они чуть не взяли короля Генриха в плен, но его спас граф Ричард. Когда дядя Питер сказал это, мама засияла гордостью за Санчу.

– Наверное, королева Бланка раскудахталась, как петух. Она и есть петух, – заметил папа.

– Она предсказывала, что английские псы поплетутся домой с поджатыми хвостами, – сказал дядя Питер. – И оказалась права.

Беатриса нарисовала смешную картинку – собака с отвисшим веком и в короне ест с блюда в форме Франции.

Карета трогается. Мама заталкивает Санчу поглубже, чтобы она спряталась и ее не увидел Раймунд Тулузский, а то он может поехать следом. Санча кладет голову маме на колени и думает о графе Ричарде, как он не отрываясь смотрел на нее – да, по-собачьи.

Только когда карета удаляется от châtеau, мама позволяет дочери выпрямиться.

– Если повезет, снова увидишься с графом Корнуоллским. Ты довольна? Он-то наверняка обрадуется. Но нам нужно поспешить, а то они отплывут домой до нашего прибытия.

– Надеюсь, он уже отплыл, – говорит Санча. – Не хочу его видеть.

– Глупости! Разумеется, хочешь. Ведь ты не собираешься замуж за Раймунда Тулузского, а? Конечно, нет. Ричард Корнуоллский – твоя единственная надежда, дитя мое. Не смотри так испуганно! Ты еще красивее, чем была. Граф Ричард только взглянет на тебя и сразу упадет на колени, прося твоей руки, – и ты наконец избавишься от Тулуза.

Элеонора

Гасконь принадлежит Эдуарду

Бордо, 1243 год

Возраст – 20 лет

Она встает до рассвета, до первых петухов, даже до того, как ее служанка оденется. Ее силы так полностью и не восстановились, но есть дело, которым нужно заняться, а на Генриха в его нынешнем состоянии надежда плохая.

– Помедленнее, моя госпожа, – нетерпеливо говорит Маргарет Бисет, сама не умеющая что-то делать не спеша, даже в своем возрасте. – Ведь вы не хотите искушать дьявола.

После родов прошло шесть недель – шесть недель с тех пор, как она чуть не изошла кровью, и за ней все еще ухаживает служанка. Входит кормилица с маленькой Маргаритой на руках, и Элеонора бросает все, чтобы прижать ее к себе, и, уклоняясь от крошечных кулачков, покрывает маленькое личико поцелуями.

– Сегодня, крохотуля, приедет твоя grand-mère[42], – говорит она и смеется, когда малютка хватает ее за нос. – Проделала такой путь из Прованса, чтобы тебя увидеть.

Это не совсем так, но никто, даже Маргарет Бисет, не должен знать истинной цели визита. Если план Элеоноры раскроют – все пропало. Санча пропала.

Пока служанка одевает ее в простое платье из неброского хлопка – сегодня Элеонора хочет поблекнуть рядом с Санчей, – королева посылает слугу отыскать Ричарда, а потом советуется с главным поваром о сегодняшнем празднике. Ричарду уже осточертели слезы Генриха, и он планировал сегодня отплыть в Корнуолл. Элеонора попросила его остаться, предложив на праздничный обед форель, фаршированную лесными орехами, и его любимое немецкое бренди[43], но он ничего не пообещал. Нужно найти его, чтобы не ускользнул.

Когда повар уходит, служанка цокает языком и бормочет:

– Присматривать за кухней – не дело для королевы.

Элеонора смеется:

– А какое дело ты бы мне дала? У нас почти не осталось слуг.

– Я только думаю, что королю… – Маргарита скорее закрывает рот.

Элеонора догадывается, что она хотела сказать: королю надо было позаботиться об этих делах, пока его супруга полностью не оправилась. Но Генрих сейчас не может думать ни о ком и ни о чем, кроме своего унижения. Задача Элеоноры была бы легче, не уволь ее кузен столько слуг. Но все равно их нельзя было оставить. Даже когда Элеонора мучилась в родах и ее крики разносились по всему замку, слуги-гасконцы не пустили к ней повитуху – несомненно, в надежде, что королева и ребенок умрут. Элеонорин кузен Гастон де Беарн, местный виконт, прибыл вовремя, чтобы спасти их обоих. Он протолкался сквозь своих соотечественников, бормотавших «предатель», и провел к королеве повивальную бабку.

– Ненавижу английское правление так же страстно, как и все гасконцы, – сказал он ей позже, разлаживая свой зеленый шелковый камзол и расправляя усы, – но мы одна семья. В наших жилах течет одна кровь.