Богачи. Фараоны, магнаты, шейхи, олигархи - Джон Кампфнер

Любой элемент его конструкции служил прославлению короля. Каждое утро Людовик, прибыв на мессу в мраморную часовню, взирал на публику с королевской трибуны напротив алтаря и органа. Но, что показательно, часовня находилась не в центре дворца. Его главная ось, проходящая через курдонер (парадный двор), вела посетителей в Зеркальную галерею — необыкновенную комнату, выходящую на декоративные сады, в которой зеркала отражали естественный свет. Король восседал на троне, приветствуя послов и других гостей, утомленных долгой прогулкой вверх по лестнице и по длинным коридорам. Во время этой прогулки они были обязаны восхититься великолепными полотнами, гобеленами и скульптурами, украшавшими каждую залу. Сигнал был очевиден: теперь Франция запросто может потягаться с Венецией и другими европейскими центрами по части искусства и культуры. Христианская символика во дворце была представлена скупо — там доминировали образы солнца. Потолок в салоне Аполлона — он же Тронный зал — был украшен росписями, изображающими бога в колеснице в сопровождении времен года. Изображение Аполлона и во дворце, и в садах встречалось чаще всего; его многочисленным достижениям посвящались фрески, статуи, витражи, гобелены и портреты. Был весьма распространен солнечный мотив: ведь солнце дает всем свет и жизнь. Король-Солнце был всеобщим благодетелем, щедро одарявшим своих подданных независимо от их имущественного положения и ранга (чего не скажешь по его налоговой политике).

Кольбер, при всех его попытках реформировать государственные финансы и призывах к умеренности, укреплял в короле ощущение практической и финансовой пользы Версаля. «Ничто так не демонстрирует величие и интеллект правителя, как здания, потомство всегда судит о нем по великолепным дворцам, что он сооружает при жизни», — объявлял он[308].

В 1682 году Людовик перенес в Версаль весь свой двор, а также правительство. В лучшие времена двор в Версале насчитывал двадцать тысяч человек, в том числе тысячу дворян и четыре тысячи слуг, проживавших в самом дворце. Еще четыре тысячи дворян и их слуги размещались в городе. Это было самодостаточное элитарное сообщество. Оно формировалось с нуля, вдали от загроможденной разнородными зданиями столицы, где Людовик пережил свою детскую травму во время Фронды.

Переезд имел и непосредственную политическую цель. Вывезя элиту из традиционных пространств власти и политики, Король-Солнце заставил аристократов вращаться вокруг нового центра власти, в котором карьера, фавор и дары зависели только от него. Аристократы, населявшие версальский двор, несли разорительные издержки, пытаясь перещеголять друг друга в экстравагантности. Неженатому дворянину со штатом из двенадцати слуг требовалось двенадцать тысяч ливров в год, чтобы содержать себя в Версале. Лишь немногие могли позволить себе такие траты; остальные же зависели от королевской пенсии, которая прибавлялась к их доходу. В 1683 году на такие пенсии ушло 1,4 миллиона ливров, примерно 1,2 % всех государственных расходов.

Эти финансовые ритуалы были частью системы патроната и контроля, выстроенной Людовиком. Знать всячески ублажали при дворе, но в делах правительства она, как правило, не участвовала. Высшие чины духовенства тоже к ним больше не допускались. У Людовика было четыре совета — небольшие группы советников по финансам, внешней политике, внутренним делам и судебным вопросам. Большинство их членов были выходцами из средних слоев общества, зачастую юристами (gensdelarobe); они были всем обязаны королю и никоим образом не могли обрести независимость от него. Совещания проводились в королевских апартаментах. Все их участники могли высказаться во время обсуждения, но решения принимались одним человеком. Протокола не велось, записей не осталось. Все было так, как постановлял Людовик[309].

Версаль стал театральной сценой, на которой король исполнял свои королевские обязанности. В юности он учился балету, и это стало хорошей школой публичных выступлений. Как замечал Сен-Симон, «Людовик XIV был создан, чтобы блистать при дворе. Его фигура, его дух, его изящество, его красота, его величественная манера держаться, даже тон его голоса и величавый и естественный шарм его персоны отличали его среди других людей до самой его смерти»[310]. Вольтер также свидетельствовал о великолепной внешности короля, несмотря на его рост (метр шестьдесят сантиметров): «Людовик возвышался над придворными благодаря своей грациозности, величавой благородности и самообладанию. Благоговение, которое он внушал тем, кто говорил с ним, втайне льстило его сознанию собственного превосходства»[311]. Королевский прелат, епископ Боссюэ, считал, что слава Людовика давала населению смысл жизни и приносила в общество порядок: «Господь возбранял хвастовство, вызванное тщеславием, и глупое бахвальство, порожденное богатством, отравляющим разум; но он также желал, чтоб короли ослепляли и поражали величием, внушая уважение простому народу»[312].

Даже самые интимные и обыденные аспекты повседневной жизни Людовика превращались в ритуалы и наполнялись символическим смыслом. Церемонии пробуждения (lever) и отхода ко сну (coucher) — восхождение и заход Короля-Солнца — были важнейшими моментами для двора и для нации. Королевская опочивальня являлась средоточием жизни Версаля, центром всего замка. Подчеркнутая интимность этого места укрепляла королевский авторитет. Каждое утро избранные представители элиты собирались в спальне, чтобы наблюдать за тем, как Людовик просыпается, молится, умывается и одевается, и помогать ему в этом; вечером он аналогичным образом принимал их, готовясь ко сну. И даже эти ритуалы делились на две иерархические части: весь двор собирался в галерее на большую церемонию пробуждения (grandlever), тогда как малая церемония (petitlever) была менее формальным событием, на которое приглашалась лишь избранная группа придворных. Подать королю рубашку утром или снять ее с него вечером было величайшей честью. Этакие почести в форме унижения. Людовик успешно подчинял себе даже самых высокомерных аристократов. Бесцеремонное бунтарство Фронды ушло в прошлое.

Разделяй и властвуй — таким был ключевой принцип. В клаустрофобическом микромире Версаля все знали всех. Сплетни и интриги сопровождались сильнейшим соперничеством и скукой. Доступ к королю тщательно контролировался, таким образом подчеркивалось, кто в фаворе, а кто нет. Существовали жесткие правила — кто может видеться с королем, где и когда, какую роль при этом играть. Некоторые придворные годами ждали, пока король признает их — одним лишь мановением руки. Такие же ритуалы сопровождали принятие пищи. Небольшое число тщательно отобранных гостей допускалось во дворец поздно вечером, чтобы присутствовать на последней королевской трапезе (grandcouvert). Людовик пробовал множество блюд, выставленных на его огромном столе, — это был жест одобрения сельского хозяйства Франции. Иногда он допускал в свои апартаменты дворян для развлечений вроде игры в карты или бильярд.

Еще одним видом досуга Людовика был секс. За время правления у него были одна жена и три постоянные фаворитки, не говоря уже о случайных интрижках. Его брак с инфантой Марией Терезой имел сугубо политический смысл. В юности Людовик был увлечен Марией Манчини, племянницей Мазарини, но он понимал важность мира с Испанией. Его первой фавориткой стала мадемуазель де ла Вальер, которой тогда было всего семнадцать. Он был в нее безумно влюблен, но через несколько лет она ему наскучила. В 1674 году она удалилась в монастырь кармелиток. Мадам де Монтеспан, интриговавшая против этой фаворитки, заняла первое место в списке привязанностей короля на целых девять лет, хотя периодически у нее появлялись соперницы. Во дворце ей было отведено двадцать комнат, на девять больше, чем королеве. Она девять раз была беременна и родила Людовику семерых детей. Их образованием занималась некая мадам Скаррон (маркиза де Ментенон, как король повелел ее именовать с 1678 года). Дедом ее был знаменитый лидер гугенотов д'Обинье, а отцом — беззаботный транжира. Странно, что мадам Скаррон была выбрана в качестве воспитательницы: Скаррон родилась в крепости Ньор[313] и в семь лет осиротела. Еще более странным — учитывая низкородное происхождение Скаррон — было то, что король выбрал ее своей третьей и последней официальной фавориткой. Но при дворе не оказалось человека столь опрометчивого, чтобы заговорить об этом.

Людовик одарял придворных знаками благосклонности в обмен на абсолютную верность. Он был рад развлекать своих дворян, если только они не пытались затмить его. Перед свадьбой герцога Бургундского и юной принцессы Савойской, совпавшей с окончанием войны между Францией и Аугсбургской лигой[314], король объявил, что намерен дать великолепнейший прием. Как всегда, на расходы не скупились: «Никто не думал сверяться со своим кошельком; всякий стремился превзойти соседа в богатстве и изобретательности. Золота и серебра было явно недостаточно: лавки были опустошены в несколько дней; иными словами, в городе и при дворе царила совершенно необузданная роскошь»[315]. Король получил в дар огромный бриллиант размером «со сливу-венгерку». За это заплатило государство (а точнее, бедняки). «Он должен был подумать о чести короны и не упустить возможность заполучить этот бесценный бриллиант, при виде которого забудется сияние всех остальных в Европе… это была слава его правления, которая сохранится навечно», — замечал Сен-Симон[316]. «Он любил блеск, пышность и изобилие во всем; он испытывал наслаждение, если блеск источали твои дома, твои одежды, твой стол, твои экипажи. Так вкус к расточительности и роскоши распространялся на все классы общества»[317].