Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

слово «изможденный» было некоторым преуменьшением. Я побрился, еще раз умылся, а потом надел чистую форму, сшитую Эмзил. Теперь она странно висела на моем исхудавшем теле. Когда я услышал, что Спинк и охранник возвращаются, я выпрямился в ожидании.

Они посмотрели на меня сквозь зарешеченное окошко. Глаза тюремщика широко раскрылись. Даже Спинк выглядел впечатленным.

— Теперь ты стал гораздо больше похож на солдата, — заметил Спинк.

Тюремщик насмешливо фыркнул, но, когда Спинк повернулся к нему, сделал вид, что закашлялся.

— Идем? — спросил Спинк.

Охранник покачал головой:

— Сэр, мы должны подождать вооруженную охрану для заключенного. Она скоро прибудет.

— Они правда считают, что я попытаюсь сбежать? — Я едва не рассмеялся. — Какой в этом смысл, я же все равно останусь в стенах форта.

Они оба на миг замешкались с ответом.

— Вооруженная охрана будет защищать тебя по дороге в суд, солдат, — неохотно объяснил Спинк. — Люди настроены против тебя. Были угрозы расправиться с тобой прямо на улице.

— Понятно, — пробормотал я — меня словно окатило холодом.

Напускное спокойствие, которое я изображал последнюю пару дней, дало трещину. Это происходит на самом деле. Прямо сейчас. Я выйду на солнечный свет, пройду короткое расстояние, а потом предстану перед судьями, которые приговорят меня к смерти. Я почувствовал слабость в коленях и испугался, что потеряю сознание.

— Нет! — резко скомандовал я себе, и головокружение прошло.

— Пока есть жизнь, есть надежда, — неожиданно сказал Спинк.

Раздался мерный шаг приближающегося отряда. Я вспомнил свое решение. Они будут вооружены. Если мне представится возможность, я попытаюсь бежать. Быть может, я заставлю их меня убить. Нужно только выбрать подходящее время и набраться мужества. Я должен быть готов.

Мой эскорт состоял из крепких солдат. Сержант был на полголовы выше меня, и его холодный взгляд не оставлял сомнений, что он будет просто счастлив пристрелить меня при попытке к бегству. Я постарался подстегнуть его, одарив надменной улыбкой. Они окружили меня со всех сторон. И когда я уже подумал, что судьба наконец улыбнулась мне, сержант достал ножные кандалы. Опустившись на одно колено, чтобы закрепить их на моих щиколотках, он заметил:

— Мы обещали всем женщинам нашего города, что у тебя не будет возможности избежать суда и той смерти, которой ты заслуживаешь.

На мгновение я оцепенел — как ловко у меня отняли взлелеянное решение. Он попытался сомкнуть кандалы на моих щиколотках.

— Он слишком толст для кандалов! — загоготал он, но потом так сильно их сжал, что сумел защелкнуть.

Я закричал от боли и гнева, железо ранило мои лодыжки, но сержант спокойно защелкнул кандалы на другой ноге.

— Они слишком тугие! — пожаловался я. — Я не смогу идти.

— Ты сам виноват, что такой жирный, — заметил сержант. — Идем!

Только теперь, когда он снова встал рядом со мной, я сообразил, что мне следовало пнуть его, пока он стоял на одном колене. Если я попытаюсь вырваться сейчас, то добьюсь скорее жестоких побоев, чем предвкушаемой мной пули в спину. Еще одна возможность потеряна.

Отряд выстроился вокруг меня. Мне приходилось делать короткие быстрые шажки, но я не мог за ними угнаться. Кандалы больно вгрызались мне в ноги. Через три шага я захромал. С огромным трудом я сумел преодолеть короткую лестницу. К тому времени, как двери тюрьмы распахнулись и в глаза мне ударил яркий солнечный свет, боль была так сильна, что я уже не мог думать ни о чем другом.

— Я не могу идти, — сказал я им, но в ответ меня просто толкнули в спину.

Когда я споткнулся и едва не упал, они рассмеялись. Я поднял голову и оглянулся, продолжая семенить. Лицо идущего рядом Спинка раскраснелось от ярости, и он так сильно сжал губы, что они побелели. Я перехватил его взгляд, постарался забыть о боли и зашагал вперед.

Короткий путь от камеры до здания суда стал для меня тяжелым испытанием. Лишь однажды я видел на улицах Геттиса столько народу — перед самым танцем Пыли. Завидев меня, толпа хлынула вперед. Женщина, которой я прежде никогда не видел, выкрикивала самые омерзительные ругательства, какие мне только доводилось слышать, а потом упала на землю и забилась в истерическом припадке.

— Виселица слишком хороша для тебя! — крикнул кто-то из толпы и швырнул в меня гнилую картофелину.

Она попала в одного из солдат, и он сердито взревел в ответ. Казалось, это только возбудило толпу, и со всех сторон в меня полетели гнилые овощи и фрукты. Я видел, как переспелая слива попала в Спинка, однако он продолжал шагать вперед, глядя перед собой.

— Дорогу! Дорогу! — взревел сержант, и толпа неохотно расступилась.

Боль в скованных лодыжках соперничала с волнами ненависти, исходящими от толпы.

В зале суда было душно. Шаркая, я поднялся по ступенькам к скамье подсудимых. От зрителей меня отделяла стена, верхнюю часть которой образовывала железная решетка, что позволяло им хорошо меня видеть. Передо мной и чуть ниже находился столик, за которым сидел Спинк. Перед ним лежала небольшая стопка бумаг. Напротив, за большим столом, сидели капитан и два лейтенанта. За ними, на скамейках, нетерпеливо ждали своей очереди свидетели, готовые выступить против меня. Капитан Тайер, капитан Горлинг и Клара Горлинг заняли места отдельно от остальных. Семеро судей расположились на помосте в центре зала. Шеренга солдат удерживала толпу, собравшуюся посмотреть на суд. Те, кому не удалось пробиться внутрь, заглядывали в окна. Мне показалось, что я заметил Эбрукса, но, когда я повернул голову, его уже не было. Больше в зале не оказалось ни одного знакомого лица, если не считать Спинка.

Я стоял прямо и старался не обращать внимания на кандалы, впившиеся в мое тело. Я чувствовал, как по левой лодыжке течет кровь. Правая нога онемела.

Заседание началось с долгого чтения документа, в котором говорилось, что суд надо мной осуществят военные, а в случае, если меня признают виновным, город Геттис получит право наказать меня за преступление, совершенное против его граждан. Я выслушал все это сквозь туман боли. Мне разрешили присесть. Потом, когда зазвучала длинная молитва к доброму богу, которого просили помочь судьям бесстрашно защищать правосудие и наказать зло, вновь заставили встать. Я стоял с трудом, красная пелена боли застилала взгляд, в ушах звенело. Когда мне наконец позволили сесть, я наклонился к Спинку, чтобы сказать об этом, но офицер, отвечавший за порядок в суде, велел мне замолчать.

Я сидел, боль рябью взбиралась вверх от кандалов, но я пытался вслушиваться в предъявляемые мне обвинения. Офицер перечислял мои злодеяния. Сначала меня обвинили в изнасиловании Фалы, потом