Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

Глава 25

Дорога

Я стал маятником, качающимся между двумя жизнями, не в силах остановиться.

Днем я работал на кладбище, копал могилы и строил стену. На третий день после того, как я врыл жерди, чтобы обозначить линию будущей изгороди, я заметил, что на их коре начали набухать почки. Еще за несколько дней они раскрылись в листья. Я решил, что ничего не потеряю, если буду их поливать, и ежедневно выливал по ведру воды на каждую жердь. Я думал, что листья — это последняя отчаянная вспышка жизни и что вскоре они засохнут и опадут. Но я ошибся. Напротив, «жерди» начали так стремительно разрастаться, словно были бережно пересаженными деревцами, а не срубленными стволами. Меня поражало, с какой быстротой у них отрастали все новые ветки. Я таскал камни, сажал кусты в просветы между жердями, забивал колья и натягивал веревки, намечая, где должна будет подняться живая изгородь. Теперь, если сюда явится инспекция, они сразу увидят, что на кладбище идет ежедневная упорная работа.

Неожиданно меня посетила Эмзил, и я удивился еще сильнее, увидев, что она принесла с собой все необходимое для шитья и несколько поношенных мундиров каваллы, которые она распорола на ткань. Я был смущен, но и почувствовал облегчение оттого, что она взяла на себя труд привести меня в приличный вид. Очевидно, она считала, что должна таким образом отблагодарить меня, поскольку принялась за работу с упорной решительностью. Я попробовал спросить у Эмзил, как у нее идут дела на новом месте. Она прищурилась и ответила, что восхищается супругой лейтенанта и что Эпини кажется ей женщиной, которая заслуживает лучшей участи, чем ей досталась, но тем не менее не теряет присутствия духа и смело сражается с трудностями.

— Она такая слабенькая, да еще и переживает непростое время. Не может съесть ни кусочка — ее постоянно тошнит, однако предложила присмотреть за моей троицей, пока я занимаюсь шитьем.

В ее словах я услышал укор, поэтому в комнате повисла тишина, прерываемая только ее распоряжениями поднять руки, повернуться и подержать для нее булавки. Это было еще унизительнее, чем примерка силами портних моей матери, поскольку, как я неохотно себе признался, я испытывал к этой женщине некие, не до конца понятные мне чувства.

Эмзил сняла с меня мерки и выставила из дому. В середине дня она позвала меня обратно, чтобы я примерил то, что она назвала сметанными кусками. Куртка и брюки имели куда больше швов, чем любая виденная мной форма, поскольку Эмзил пришлось кое-где их распустить, как она выразилась. Когда я закончил работу и вернулся в дом, я нашел там рубашку, куртку и брюки, которые уже можно было надеть и застегнуть. Я прошелся по дому, восхищаясь тем, как свободно теперь могу сидеть, стоять и даже нагибаться. Потом я неохотно снял обновку, решив не носить ее, пока не прибудет инспекция.

Днем я был доволен тем, что был винтиком механизма, исполняющим свой скромный долг во имя моего короля. Я вернулся к образу жизни, подобающему солдату. Я рано вставал. Я делал честные записи в своем дневнике. Я твердо решил, что никто, кроме меня, никогда его не прочтет, а потому ничего не смягчал. Потом я мылся и брился. Эбрукс и Кеси не преминули отметить изменения во мне и сами стали выглядеть чище и опрятнее. Оба были меня старше — если не по званию, то по возрасту, но я заметил, что они уступают мне в вопросах ухода за кладбищем. По сути, я был их капралом, хотя мой рукав и не украшали нашивки. Днем я был хорошим солдатом.

Ночью я принадлежал лесу.

Далеко не всегда это было сознательным решением. Я начал думать о своем другом «я» как обо мне-спеке. Он был частью меня, но и обособленным от меня. Иногда ночью, когда темнело и Эбрукс и Кеси уходили, я входил в лес и искал Оликею. Порой я пытался противиться двойному зову голода и вожделения и сразу отправлялся в постель, и тогда я просыпался ото сна, в котором брел по лесу, и обнаруживал, что я и в самом деле бреду по лесу, а промокший от росы подол поношенной ночной рубашки шлепает меня по икрам. Я подумывал о том, чтобы привязывать себя за запястье к кровати, как некогда советовал мне сержант в Академии, но решил, что это не поможет. Теперь я жил двумя жизнями и с равнодушием наблюдателя ждал, пока одна из них одержит вверх.

Я не понимал Оликею. Она слишком неожиданно и основательно ворвалась в мою жизнь. Каждую ночь она поджидала меня на опушке. Каждую ночь она заманивала меня в чащу и там, в древнем лесу, объявляла, что я принадлежу ей. Я не мог смотреть на нее без вожделения. Она всегда приносила мне пищу, потребную великим, чтобы усилить их магию. И отвергнуть я ее не мог, так же как и благосклонность Оликеи. Но я не был уверен в том, что и то и другое хорошо для меня. Я едва ли не чувствовал, как после каждой трапезы становлюсь толще, — и дело было не в количестве еды, просто всегда эта пища казалась мне прекрасной и именно той, какую я желал этим вечером.

Как женщина она удовлетворяла мое тело так, что я не в силах был это вообразить. Она была невероятно изобретательной, дерзкой и совершенно бесстыдной. Она наслаждалась нашими соитиями с пылом, какого я не мог бы ожидать от женщины. Она держалась со мной почти по-мужски, настойчиво и без колебаний давая мне понять, что принесет ей наибольшее наслаждение. Она шумно выражала восторг, а я терял разум от наслаждения.

Неловко, виновато я ухаживал за ней. Маленькие подарки, которые я приносил ей, радовали ее несообразно их цене. Яркие леденцы, латунные браслеты, коричные палочки, стеклянные бусы — все это она принимала, словно бесценные дары, а мне казалось, будто я покупаю ее безделушками.

Днем я переживал, что она так сильно меня любит. Я понимал, что в будущем ничего, кроме горя, наши отношения принести не могут. Она никогда не станет мне женой в моем мире. Как-то раз Оликея отвела меня туда, где между двумя деревьями повесила своеобразные качели. Они были низкими и очень большими, и, прежде чем я успел что-либо понять, она показала мне, как с их помощью можно совершенно по-новому совокупляться. Позже, когда я полулежа отдыхал в них, Оликея устроилась рядом, прижавшись ко мне всем