Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

Я указал захватчикам способ бороться с магией. Они будут рубить по часу, по одному дереву зараз, пока не пройдут прямо через сердце леса и его народа. Я предал спеков так же, как некогда предал гернийцев, приказав танцорам Пыли рассеять вокруг чуму. Меня затошнило от одной мысли.

— Ты побледнел. Болеешь? — спросил Эбрукс.

— Похоже на то, — пробормотал я.

— Ладно, у меня еще есть работа. Увидимся позже.

Он торопливо пошел прочь. День клонился к вечеру, поэтому Эбрукс вернулся к своей работе, а я — к своей. Часть шестов покосились, и я принялся их укреплять. Жаль, что я не мог просто перестать думать и полностью посвятить себя этой незамысловатой работе. Почему моя жизнь не может быть такой же простой, как у Эбрукса? У него были обязанности, он их выполнял, ел, пил пиво и отправлялся спать. Почему я не могу жить так же? Ответ был мне известен — потому что живу иначе. Добравшись до последнего шеста, я немного постоял рядом с ним, глядя на темную громаду леса. Затем поднялся по склону холма и углубился в него.

Войдя в молодой подлесок, я попытался вспомнить, каким пугающим и гнетущим он показался мне поначалу. Теперь это казалось мне странным сном. Я шагал все дальше, пытаясь вспомнить, где пробегала Оликея, и проследить свой ночной путь. Это казалось мне еще более странным сном. Спинк, письмо, советы Кеси и Эбрукса призвали меня к долгу и собственной жизни. Как я мог даже подумать, что брошу Ярил и допущу ее брак с Колдером Ститом? Как я мог воображать, что сорву с себя одежду и убегу в лес, чтобы жить со спеками?

Сумерки уже гасли, когда я нашел разбросанную одежду и сапоги. Собрав все в кучу, я вдруг обратил внимание на то, какими потрепанными и вонючими были мои вещи. Потрескавшаяся кожа сапог посерела; я уже забыл, когда в последний раз их чистил. Я поднял штаны — они сморщились и обвисли, издевательски повторяя очертания моих ног и зада. Завтра, вне зависимости от прочих обстоятельств, я отправлюсь в город и постараюсь добыть у интенданта новую форму, даже если мне придется просто попросить на нее ткани и нанять Эмзил. Мысль о том, чтобы обратиться к Эмзил за помощью, напомнила мне, что теперь она живет в доме Спинка. А он собирался рассказать Эпини, что я жив и нахожусь в Геттисе. Я и страшился, и предвкушал встречу с кузиной. Перекинув старую одежду через одну руку и взяв сапоги в другую, я уже повернулся и пошел обратно, когда от дерева внезапно отделилась тень. Передо мной встала Оликея.

— Вот я тебя и нашла! — с укором воскликнула она. — Куда ты делся?

— Я? Проснулся один в незнакомом месте, не зная, как туда попал и что произошло.

Я осекся. Я говорил по-спекски, перейдя на их язык не задумавшись и без малейшего усилия. Опять.

Она издала странный звук, что-то среднее между шипением и плевком.

— Джодоли! Что он сказал?

— Он бросил мне вызов и предложил доказать, что моя магия сильнее.

Она нахмурилась:

— Но ты же больше, чем он. В тебе больше магии. Ты должен был победить.

— Может, я и полон магии. Иногда у меня возникает такое чувство. Но это вовсе не значит, что я знаю, как ею пользоваться. Джодоли именно так и сказал.

Она надула щеки и вновь презрительно зашипела:

— И он обратил свою силу против тебя.

— Его магия заставила меня заснуть и проснуться в другом месте?

— Возможно. Или убедила тебя, что ты только что проснулся в другом месте, и ты ушел сам. Или сделала так, чтобы ты нас не видел, а мы не видели тебя. Я не знаю, что за магию он сотворил. Но он это сделал. И моя сестра смеялась надо мной, и весь народ должен принести дары ей и Джодоли, чтобы избавиться от своих сомнений.

Я вдруг понял, что потерпел столь ужасное поражение, что едва мог его осознать. Я проиграл. Это невозможно и ужасно несправедливо. Я, сумевший уничтожить место силы народа равнин, навсегда остановивший их магию, так что они больше не угрожают нам и нашим землям, обманут и побежден магом, едва ли достойным так называться. Он не великий. Его живот размером с пузо беременной женщины! А потом мое восприятие опять сместилось, и я вновь стал Неваром, сыном-солдатом. Я посмотрел вниз, на мятую вонючую форму и грязные сапоги в моих руках.

— Я должен вернуться к своему народу, — сообщил я Оликее. — Сожалею, что разочаровал тебя. Я должен вернуться. Другие люди зависят от меня.

Она улыбнулась мне:

— Ты прав. Я рада, что ты наконец это понял.

— Нет, — возразил я Оликее.

Она подошла ко мне ближе, и я ощутил тепло и аромат ее тела. Мне было очень трудно ей отказывать.

— Оликея, я должен вернуться к собственному народу. К гернийцам. Я должен стать хорошим солдатом и создать дом для моей сестры.

Теперь она стояла, едва не касаясь меня, запрокинув голову, чтобы смотреть мне в глаза.

— Нет, ты ошибаешься. Ты должен быть не солдатом, а великим. Так ты послужишь магии. К тому же мужчина не должен делать дом для сестры. Женщины создают дома сами, причем не со своими братьями.

Мне было трудно находить слова, когда она стояла так близко. Оликея положила мне руку на грудь, и мое сердце рванулось ей навстречу.

— У меня есть долг по отношению к своему народу.

— Да, есть. И чем быстрее ты его исполнишь, тем меньше придется страдать обеим сторонам. Ты должен использовать магию, чтобы заставить джернийцев уйти. — Ее губы исказили имя моего народа, словно он был мне чужим. — Чем раньше закончится война, тем быстрее люди перестанут страдать.

— Война? Какая война? Мы не воюем со спеками.

— Это самые глупые слова, которые я от тебя слышала. Конечно мы воюем. Они должны уйти — или мы должны убить их всех. Другого выхода нет. Мы долго пытались заставить их уйти. Скоро у нас не останется выбора. Нам придется убить всех.

Эти жуткие слова она выдохнула мне в рот, прижавшись ко мне всем телом.

— Только ты можешь это сделать, — тихо проговорила она, отрываясь от моих губ. — Только ты можешь спасти от этого всех нас. Вот твой долг. Ты должен остаться и выполнить его.

Она провела ладонями по моему животу, чувственно лаская его. Все мысли вылетели из моей головы вместе с душевным раздвоением. Она снова завоевала меня, и я охотно сдался