Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

В последние годы жизни в Париже он завидовал религиозной вере, которая превращала жизнь окружающих его людей в драму смерти и воскресения. Иногда он посещал католические службы. Вместе с Бернардином де Сен-Пьером он посетил скит и услышал, как монахи читают литанию. «Ах, как счастлив тот, кто умеет верить!»71 Он не мог поверить,72 но старался вести себя как христианин: подавал милостыню, навещал и утешал больных.73 Он читал и аннотировал «Подражание Христу» Томаса а-Кемписа.

Горечь уменьшалась в нем по мере приближения к смерти. Когда Вольтер приехал в Париж и получил столько почестей, Руссо ревновал, но хорошо отзывался о своем старом враге. Он упрекнул знакомого, высмеявшего коронацию Вольтера в Театре Франсе: «Как вы смеете насмехаться над почестями, оказанными Вольтеру в храме, богом которого он является, и священниками, которые в течение пятидесяти лет живут за счет его шедевров?»74 Узнав, что Вольтер умирает, он предсказал: «Наши жизни были связаны друг с другом; я не переживу его надолго».75

Когда весной 1778 года наступила пора цветения, он попросил, чтобы кто-нибудь предложил ему дом в деревне. Маркиз Рене де Жирарден пригласил его занять коттедж рядом со своим замком в Эрменонвиле, примерно в тридцати милях от Парижа. Жан-Жак и Тереза отправились в путь 20 мая. Там он собирал ботанические образцы и обучал ботанике десятилетнего сына маркиза. 1 июля он от души отобедал в семье хозяина дома. На следующее утро с ним случился апоплексический удар, и он упал на пол. Тереза подняла его на кровать, но он упал с нее и ударился о кафельный пол так резко, что голова его была рассечена и хлынула кровь. Тереза позвала на помощь, пришел маркиз и констатировал смерть Руссо.

Ложь преследовала его до самого конца. Гримм и другие распространили историю о том, что Руссо покончил с собой; мадам де Сталь позже добавила, что он покончил с собой от горя, узнав о неверности Терезы. Это была особенно жестокая история, поскольку комментарий Терезы, сделанный вскоре после его смерти, свидетельствовал о ее любви к нему: «Если мой муж не был святым, то кто может им стать?». Другие сплетники описывали Руссо как умирающего безумца; все, кто был с ним в те последние дни, описывали его как безмятежного.

4 июля 1778 года он был похоронен на Острове тополей в небольшом озере в поместье Жирарден. Долгое время этот остров был целью благочестивого паломничества; весь мир моды, даже королева, отправлялись поклониться могиле Руссо. 11 октября 1794 года его останки были перенесены в Пантеон и положены рядом с останками Вольтера. Из этой тихой гавани соседского мира их духи поднялись, чтобы возобновить войну за душу Революции, Франции и западного человека.

Итак, мы заканчиваем, как и начали, размышлениями о невероятном влиянии Руссо на литературу, педагогику, философию, религию, мораль, нравы, искусство и политику века, начавшегося после его смерти. Сегодня многое из написанного им кажется преувеличенным, сентиментальным или абсурдным; только «Исповедь» и «Романы» волнуют нас; но еще вчера каждое его слово звучало в той или иной области европейской или американской мысли. Руссо, по словам мадам де Сталь, «ничего не изобрел, но все поджег».76

Прежде всего, конечно, он был матерью романтического движения. Мы видели многих других, посеявших его семена: Томсон, Коллинз, Грей, Ричардсон, Прево, да и само христианство, чьи богословие и искусство — самая чудесная романтика из всех. Руссо созревал семена в теплице своих эмоций и произвел на свет потомство, полноценное и плодородное с самого рождения, в «Рассуждениях», «Новой Элоизе», «Социальном договоре», «Эмиле» и «Исповеди».

Но что мы будем понимать под романтическим движением? Восстание чувства против разума, инстинкта против интеллекта, чувства против суждения, субъекта против объекта, субъективизма против объективности, одиночества против общества, воображения против реальности, мифа и легенды против истории, религии против науки, мистики против ритуала, поэзии и поэтической прозы против прозы и прозаической поэзии, неоготики против неоклассического искусства, женского начала против мужского, романтической любви против брака по расчету, «природы» и «естественного» против цивилизации и искусственности, эмоционального самовыражения против традиционных ограничений, индивидуальной свободы против социального порядка, молодости против авторитета, демократии против аристократии, человека против государства — словом, бунт XIX века против XVIII, точнее, 1760–1859 годов против 1648–1760 годов: все это волны великого романтического прилива, охватившего Европу между Руссо и Дарвином.

Теперь почти каждый из этих элементов нашел в Руссо голос и одобрение, а также определенную поддержку в потребностях и духе времени. Франция устала от классического разума и аристократической сдержанности. Возвышение чувств Руссо предлагало освобождение подавленным инстинктам, подавленным чувствам, угнетенным личностям и классам. Исповедь» стала библией эпохи чувств, как «Энциклопедия» была Новым Заветом эпохи разума. Руссо не то чтобы отвергал разум; напротив, он называл его божественным даром и принимал его как окончательного судью;77 Но (по его мнению) его холодный свет нуждался в тепле сердца, чтобы вдохновлять на действия, величие и добродетель. «Чувствительность» стала главным словом для женщин и мужчин. Женщины научились падать в обморок, мужчины — плакать, причем с большей готовностью, чем раньше. Они колебались между радостью и горем, смешивая в своих слезах и то и другое.

Руссоистская революция началась у материнской груди, которую теперь предстояло освободить от посторонних; эта часть революции, однако, оказалась самой трудной из всех, и победа была одержана только после более чем столетия чередования заключения и освобождения. После Эмиля французские матери кормили своих младенцев даже в опере, в перерывах между ариями.78 Ребенка освободили от пеленания, и он воспитывался непосредственно родителями. Когда он шел в школу, он получал — больше в Швейцарии, чем во Франции, — образование а-ля Руссо. Поскольку человек отныне считался добрым по своей природе, ученик должен был рассматриваться не как порочный имп, а как ангел, чьи желания были голосом Бога. Его чувства больше не осуждались как орудия сатаны, а были дверьми к просветляющим переживаниям и тысяче безвредных удовольствий. Классные комнаты больше не должны были быть тюрьмами. Образование должно было стать естественным и приятным, благодаря раскрытию и поощрению врожденных любознательности и способностей. Набивание памяти фактами, подавление разума догмами должны были быть заменены обучением искусству восприятия, вычисления и рассуждения. По возможности дети