Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

должны были учиться не из книг, а из вещей — из растений в поле, камней в почве, облаков и звезд в небе. Энтузиазм к образовательным идеям Руссо стимулировал Песталоцци и Лаватера в Швейцарии, Базедова в Германии, Марию Монтессори в Италии, Джона Дьюи в Америке; «прогрессивное образование» является частью наследия Руссо. Вдохновленный Руссо, Фридрих Фребель создал систему детских садов в Германии, откуда она распространилась по всему западному миру.

Некоторое дыхание руссоистского аффекта дошло до искусства. Возвеличивание детей повлияло на Грёза и мадам Виже-Лебрен; картины прерафаэлитов в Англии отразили культ пафоса и тайны. Более глубоким было влияние на нравы и манеры. Возросли теплота и верность дружбы, взаимные жертвы и забота. Романтическая любовь захватила литературу и пробилась в жизнь. Мужья теперь могли любить своих жен, не нарушая условностей; родители могли любить своих детей; семья была восстановлена. «Люди улыбались прелюбодеянию; Руссо осмелился сделать его преступлением».79; он продолжался, но уже не был обычным делом. Идолопоклонство перед куртизанками сменилось жалостью к проституткам. Презрение к условностям противостояло тирании этикета. В моду вошли буржуазные добродетели: промышленность, бережливость, простота манер и одежды. Вскоре Франция удлинит свои кюлоты до брюк и станет безкюлотной как в брюках, так и в политике. Руссо вместе с английскими садоводами изменил французские сады, превратив их из ренессансных регулярных в романтические изгибы и неожиданные повороты, а иногда и в дикий и «естественный» беспорядок. Мужчины и женщины выезжали из города в деревню и соединяли настроения природы со своими собственными. Мужчины поднимались в горы. Они искали уединения и ласкали свое эго.

Литература почти поголовно сдалась Руссо и романтической волне. Гете искупал Вертера в любви, природе и слезах (1774), а Фауста заставил сжать половину Руссо в трех словах: «Gefühl ist Alles» — чувство — это все. «Эмиль и его чувства, — вспоминал он в 1787 году, — оказали универсальное влияние на культурный ум».80 Шиллер подчеркивал бунт против закона в «Разбойниках» (1781); он называл Руссо освободителем и мучеником и сравнивал его с Сократом.81 Гердер, находясь на аналогичной стадии развития, восклицал: «Приди, Руссо, и будь моим проводником».82 Красноречие Руссо помогло освободить французскую поэзию и драматургию от правил Буало, традиций Корнеля и Расина и строгости классического стиля. Бернарден де Сен-Пьер, горячий ученик Руссо, создал романтическую классику в «Поле и Виргинии» (1784). После наполеоновского перерыва литературное влияние Жан-Жака восторжествовало в лице Шатобриана, Ламартина, Мюссе, Виньи, Гюго, Готье, Мишле и Жорж Санд. Он породил целый выводок исповедей, мечтаний и романов о чувствах и страсти. Он поддерживал концепцию гения как врожденного и беззаконного, победителя традиций и дисциплины. В Италии она двигала Леопарди, в России — Пушкина и Толстого, в Англии — Вордсворта, Саути, Кольриджа, Байрона, Шелли и Китса, в Америке — Хоторна и Торо.

Половина философии столетия между «Новой жизнью» (1761) и «Происхождением видов» Дарвина (1859) окрашена бунтом Руссо против рационализма эпохи Просвещения. Действительно, в письме Борде от 1751 года Руссо уже выразил свое презрение к философии.83 Это презрение он основывал на том, что считал бессилием разума научить людей добродетели. Разум, похоже, не обладает моральным чувством; он будет защищать любое желание, каким бы порочным оно ни было. Необходимо нечто иное — врожденное сознание добра и зла; и даже это сознание должно быть согрето чувством, если оно хочет породить добродетель и сделать из человека не умного расчетчика, а хорошего человека.

Это, конечно, говорил еще Паскаль, но Паскаль был отвергнут Вольтером, а в Германии в университетах поднимался «рационализм» Вольфа. Когда Иммануил Кант стал профессором в Кенигсберге, он уже был убежден Юмом и философами, что разум сам по себе не может дать адекватной защиты даже основам христианского богословия. В Руссо он нашел способ спасти эти основы: отрицать действие разума в сверхчувственном мире; утверждать независимость разума, примат воли и абсолютность врожденной совести; выводить свободу воли, бессмертие души и существование Бога из чувства безусловной обязанности человека по отношению к моральному закону. Кант признал свой долг перед Руссо, повесил его портрет на стене своего кабинета и объявил его Ньютоном морального мира.84 Другие немцы чувствовали на себе дух Руссо: Якоби в своей «Гефюльфилософии», Шлейермахер в своем паутинообразном мистицизме, Шопенгауэр в своем возведении воли на престол. История философии со времен Канта была поединком между Руссо и Вольтером.

Религия начала с запрета Руссо, а затем использовала его как своего спасителя. Протестантские лидеры присоединились к католикам, объявив его неверным; он был причислен к Вольтеру и Бейлю как «распространитель яда заблуждения и нечестия».85 Однако даже при его жизни находились миряне и священнослужители, которые утешались тем, что савойский викарий горячо принимал кардинальные доктрины христианства и советовал сомневающимся вернуться к своим родным верованиям. Во время бегства из Швейцарии в 1765 году Руссо был встречен епископом Страсбурга. После возвращения из Англии он обнаружил, что некоторые французские католики с благодарностью цитируют его слова в адрес неверующих и возлагают надежды на его триумфальное обращение.

Теоретики Французской революции пытались установить мораль, независимую от религиозных верований; Робеспьер, вслед за Руссо, отказался от этой попытки как от неудачной и искал поддержки религиозных верований в поддержании морального порядка и социального содержания. Он осуждал философов за то, что они отвергают Бога, но сохраняют королей; Руссо (говорил Робеспьер) поднялся выше этих трусов, смело нападал на всех королей и выступал в защиту Бога и бессмертия.86

В 1793 году соперничающие наследия Вольтера и Руссо нашли свое решение в борьбе между Жаком-Рене Эбером и Максимилианом Робеспьером. Эбер, лидер Парижской коммуны, придерживался вольтеровского рационализма, поощрял осквернение церквей и установил публичное поклонение богине Разума (1793). Робеспьер виделся с Руссо во время последнего пребывания философа в Париже. Он апострофировал Жан-Жака: «Божественный человек!..Я смотрел на ваши величественные черты;…я понял все горести благородной жизни, посвященной поклонению истине».87 Когда Робеспьер пришел к власти, он убедил Национальный конвент принять «Исповедание веры» савойского викария в качестве официальной религии французской нации; в мае 1794 года он открыл, в память о Руссо, праздник Верховного существа. Когда он отправил Эбера и других на гильотину по обвинению в атеизме, ему казалось, что он в точности следует советам Руссо.

Агностик Наполеон согласился с Робеспьером в вопросе о необходимости религии и привел французское правительство в соответствие с Богом (1802). Католическая церковь была полностью восстановлена