Цена любви - Шейла Ранн

— Привет, Элизабет, как дела? — раздался за спины поставленный журналистский голос Стивена.

— О, это вы, — ответила я, наблюдая за съемкой. — Мне казалось, вы давно уже улетели в Лос-Анджелес.

— Знаете, — улыбнулся он, — я так увлекся происходящим, что согласился поработать здесь как минимум еще неделю. Но хватит обо мне. Я слышал, ваш фильм отменен?

— Мой фильм снимается, и я здесь.

— Очень рад, потому что…

— Что произошло в «Авенида Палас»? — я с ходу спросила о главном.

— О, в тот день! Очень сожалею. Я оставил вам сообщение, разве вы не получили? Позвольте объясниться. Не дай вам Бог оказаться на пыльной испанской дороге без запасного колеса. Мы прошли много миль! Слава Богу, попался фермер с маленьким грузовичком, довез нас до населенного пункта, который он назвал городом, и какой-то парень продал нам колесо за сумму, во много раз большую стоимости аренды автомобиля. Это еще пустяк… Я бы заплатил больше, чтобы нас отвезли назад. Мы всю дорогу катили колесо!

Мне не передали сообщения. Ни к чему упоминать и о моих оставшихся без ответа звонках.

— Похоже, вы заняты, не буду вас отвлекать. Послушайте… вы позволите позвонить вам позже?

Он был просто воплощением вежливости.

— Звоните, если хотите.

— Отлично! Я правда рад, что мы встретить. Поговорим позже!

Очень сомневаюсь, что он позвонит.

— Пикник в Монсерра, — пригласил меня по телефону Стивен. — Зеленые зубчатые горы, великолепная архитектура монастыря бенедиктинцев, уникальная Черная Мадонна. Вы знаете, что именно там происходит действие вагнеровской оперы «Парсифаль»? Думаю, эта прекрасная поездка займет минимум времени. Устроите себе великолепный отдых посреди рабочего дня. Мне известно, как рано встают кинематографисты — в отличие от нас, телевизионщиков. Я заеду за вами и быстро доставлю назад.

— Пикник — это замечательно, — пришлось согласиться мне. Пожалуй, встречусь со Стивеном один раз и, вероятно, смогу забыть всю эту историю.

—Договорились. Завтра в три. — Стивен, похоже, уверен, что поездка доставит массу удовольствия. — Я позабочусь о пище. Вам останется лишь обеспечить свое присутствие.

— Ладно. Я захвачу вина.

— Чудесно, — закончил он. — Жду с нетерпением.

***

Мы ехали в маленьком «фиате» среди отвесных вершин Монсерра, погода стояла великолепная. Стивен сосредоточенно маневрировал по серпантину. Я краем глаза изучала его профиль. Сложная трасса полностью поглотила его внимание, и недавняя бравада в стиле Ретта Батлера куда-то исчезла.

— Вы были правы, просто потрясающе, — заметила я, кивнув на изумительную зелень вокруг.

Стоило мне только раскрыть рот, как Стивен тотчас превратился в Пола Ньюмена, небрежно снял руку с руля, откинулся на спинку сиденья… Стал человеком, который часто носится на бешеной скорости в спортивных автомобилях, чувствует себя уверенно и на трассах посложнее, а сейчас проявляет некоторую осторожность исключительно ради меня.

— Доверьтесь мне, — откликнулся он.

Мы выбрались на поросшее травой плато. Остановились на обочине и вышли полюбоваться острыми изрезанными вершинами, видом города и порта… Забавно, как быстро исчезают люди, когда смотришь с высоты.

— Вчера в комнате прессы только о вас и говорили, — начал Стивен. — О том, как вы выкупили права и взялись за работу. Да, у вас характер. А стиль в кинобизнесе напоминает об Уолл-стрит.

—Такой же упорный труд плюс преданность делу необходимы и лыжнику-олимпийцу.

— Видимо, это справедливо для большинства лыжников. Но у меня все было не совсем так, хотя результаты почти те же. Я был просто мальчишкой-бунтарем, преданным только свободе.

— И что же заставило вас упорно тренироваться?

— Этого не было. Скоростной спуск оказался для меня естественным занятием. В Колорадо мы ежедневно катались на лыжах, но я не стремился к победе, как другие парни. Скорее был поэтом, хотел попасть на вершину, в небо, оказаться среди снегов. Там чувствовал себя свободным.

— Вы бы не попали в американскую национальную сборную только благодаря поэтическому восприятию мира и стремлению к свободе, что-то должно было измениться внутри.

— В общем, что-то, конечно, изменилось. В шестнадцать мой отец сказал, что я должен повзрослеть и подумать о деловой карьере.

— Вы не согласились?

— Нет! Мой отец был банкиром, влиятельным человеком. Чем сильнее он толкал меня в сторону Гарварда и летней работы в банке, тем сильнее я бунтовал. В те шестидесятые годы все пели о свободе, перспектива просидеть всюжизнь в банке ужасала меня. Я в основном про водил время на склонах, с моими оценками меня бы не приняли в престижный колледж.

— Неужели Гарвард так плох?

— Для меня — да! Он олицетворял мир отца я был готов на все, лишь бы избежать такой участи. Я задыхался, но отец не отпускал меня. Мне надо было превзойти всех, чтобы вырваться на свободу. Например, попасть в олимпийскую команду. В конце концов он удовлетворился, что я стал Молодым Почетным Гражданином, и оставил меня в покое.

— Что случилось с поэтом?

— Он по-прежнему жив. Значительно позже, после смерти отца, мне удалось опубликовать некоторые стихотворения, написанные на горе. Забавно — мне помогли спортивные успехи. Я зачастую думаю об авторах, которые не могут пробиться, и о том, как мне повезло…

Стивен замолчал.

— Не знаю, почему я рассказываю вам все это. Странно, но мне почему-то кажется, что могу-что между нами возникло какое-то понимание.

Ну вот, опять, подумала я, поняв, как заинтересовала меня его история. Эта старая формула «мы встречались где-то раньше среди вечности». Нет уж, увольте.

— Такое впечатление, что мы знаем друг друга лучше, чем это возможно в данных обстоительствах — продолжил он в соответствии со сценарием. — И в самолете что-то ощущалось. Верно?

Он повернулся ко мне.

— М-м-м, — все, что я могла ответить. Право, уж эти мне мужчины! Но он живет в Калифорнии. Я искала оправдание тому, что звучало, как заученная фраза. Кажется, калифорнийцы весьма откровенны и восприимчивы к космическим связям.

— Довольно обо мне. — Стивена, похоже, смутила собственная открытость. — Как вы попали в кинематограф?

— Сначала я стала балериной. Таков мой путь к свободе. Мне нравилось это занятие больше всего на свете, но к двадцати пяти годам тело подвело. Травмы. Я отчаянно пыталась восстановить форму, но не смогла. Надо было что-то делать, и мне повезло.

— Мне следовало догадаться, что вы были танцовщицей. По вашей походке, длинным ногам, таким же, как у тех прекрасных девушек-лебедей, в которых я влюбился, попав старшеклассником на балет. Представляете, меня много лет преследовали фантазии по поводу этих лебедей.