Роман с Постскриптумом - Нина Васильевна Пушкова

показалось, что если я заплету свои волосы на манер Аленушки, то ему это напомнит ярославскую деревню, откуда он был родом. И, представьте, мне удалось его убедить в том, что фильм о политике, сделанный молодой женщиной из мира кино, будет лучше фильма, подготовленного профессионалом.

К тому же меня особенно интересовала психологическая подоплека событий. Было интересно посмотреть поближе на людей, находившихся в «высших эшелонах» власти. Хотелось понять, как влияет власть на человека, деформирует ли его личность, или же он способен противостоять этой деформации.

Сейчас, конечно, многое из того времени воспринимается нами иначе. Но тогда всеобщим поветрием было ощущение социализма как вынужденного рабства. И мой фильм должен был быть о том, как люди, находящиеся на вершине политического олимпа и готовящие перемены, преодолевают в себе не только рабов системы, но и рабовладельцев. Таким был глубинный замысел.

Когда мы начали снимать, я вдруг обнаружила, что перед камерой Яковлев говорит усложненным, политически-законспирированным языком. Он был, безусловно, человеком другого для меня времени. Да и длительная работа в партийном аппарате ЦК и послом в Канаде научила его говорить не прямо, а экивоками.

Бывало, задаю острый вопрос, а он отвечает так, как будто бы его не слышит. Я, думая, что он не расслышал, вопрос повторяю, а он — опять о другом. Отсюда у меня постоянно возникало ощущение не то чтобы неискренности, а нежелания говорить по существу, стремления уйти от сложных вопросов.

Об этом я с недоумением рассказала мужу. И Алексей объяснил мне, что таким образом Яковлев показывает, что на заданный вопрос ответа не будет — не будет по причинам, известным только самому Яковлеву.

Я решила не настаивать, и мы снимали, что называется, без обострений. Снимали в его квартире в цековском доме на «Белорусской» и в рабочем кабинете на Старой площади. Но получалось довольно неинтересное кино, как игра «в поддавки». Не было страсти, конфликта, желаемого человеческого присутствия, все было округло, без ребер и граней.

Меня несколько смущали и другие детали. Когда я спросила Александра Николаевича, кого он мог бы назвать среди тех, кто сумел бы интересно рассказать о нем, Яковлеве, в фильме, он первым назвал Олега Калугина. Калугин мне был несимпатичен. В прессе его называли тогда не иначе как «опальным генералом КГБ», он сам старательно выстраивал себе образ генерала-бунтаря, борца за правду о советских спецслужбах, хотя сам прослужил в них всю жизнь и имел немало наград. Сослуживцы его иначе как предателем не называли — и в итоге, как и предполагали многие, он уехал в США.

В Калугине мне не нравилось все: наглые, чуть навыкате глаза, кривой рот, неискренняя улыбка, исходившее от него общее ощущение цинизма. Тогда, в августе, в моей жизни он объявился сам. Летним ранним утром, когда ночь коротка настолько, что не успеваешь выспаться, в нашей квартире раздался телефонный звонок. Было, может быть, шесть утра или чуть больше. Но в такую рань обычно имеют право беспокоить только по очень серьезным поводам. Я схватила телефонную трубку, а сердце замерло от инстинктивного страха: «Что-то стряслось…»

Бодрый и совсем несонный мужской голос в ответ на мое «Слушаю» сказал, как мне показалось, полную галиматью.

— Ну, вот именно так и проверяют объекты. Сначала звонят поздно ночью, а потом — рано утром. Поздно ночью вы не отвечали, а рано утром я понял, что телефон правильный. Нина, это генерал Калугин.

Странно, но сначала я обрадовалась его звонку, хотя не поняла, каким объектом являюсь и зачем надо было звонить так рано. Но звонил один из героев моего фильма, «мятежный генерал», который должен был появиться с чем-то сенсационным.

Съемку он назначил на десять утра — сказал, что другого времени у него не будет.

Человеку телевизионному не надо объяснять, какую авральную ситуацию он создал для всей съемочной группы. Мне следовало вызвонить режиссера, оператора, — всю съемочную группу мобилизовать к ранним съемкам. Короче, я, как генерал Калугин, звонила всем, поднимала людей из постелей и по нескольку раз повторяла одно и то же, чтобы они проснулись и осознали задачу на ближайшие несколько часов: «В десять утра сегодня съемка. Снимаем Калугина. Он сам назначил. В десять утра съемка. Понятно?»

В десять утра мы были на Лубянской площади.

Ничего сенсационного Калугин не рассказал. Это были общие слова, общие места о том, какой необычный человек Александр Николаевич, и что он гордится тем, что знает его больше и лучше других.

Когда закончилась съемка, он мне подмигнул и произнес абсолютно двусмысленную фразу:

1961 год. Александр Яковлев и его друг Олег Калугин на ступенях Колумбийского университета. 30 лет спустя генерал КГБ Калугин открыто предал Родину

— Ну вот мы и выполнили на отлично задание партии и правительства.

Своей шутке он рассмеялся в одиночку. И, не прощаясь, пошел к недалеко припаркованной черной «Волге».

Позже я не раз рассматривала фотографию, которую мне дал для фильма Яковлев: он, Калугин и кто-то третий в 1961 году, в Нью-Йорке, в костюмах с широкими штанами по моде того времени, на ступеньках Колумбийского университета.

Тогда Яковлева, партийного выдвиженца из провинции, отправили на стажировку в Америку. И как-то я подумала: он уезжал туда советским молодым человеком, а кем он вернулся оттуда, точно сказать было трудно.

Тем летом на меня обрушилось страшное горе. Заболела и очень быстро умерла моя сестра.