Коварь - Тимур Рымжанов

лет семь, не больше. Бледный, с липким потом на лбу. Дышит прерывисто, резко. Я подтянул настил ближе к огню и постелил кусок чистой крапивной ткани.

— Пятый день уж как хворый, от бабкиных шептаний, ему только хуже становилось. Чахнет и чахнет.

— Хворый — вижу, а случилось то что, с чего вдруг, его такая зараза взяла?

— По рыбу он с дедом ходил, лед уж тонкий, и чтоб бадью вынуть из проруби, дед его веревкой обвязал, да вперед пустил. Да все равно вымокли оба. Дед то, тот ничего, а Алешка захворал. Я уж старика изругал, да что теперь.

— Ясно. Дальше, можешь не продолжать. Судя по тому, что ты рассказал и сам я вижу, у него воспаление легких.

Другой причины, такого отвратительного состояния ребенка, я просто не видел. У него не было загноившихся ран, что могло указывать на сепсис, или еще каких-то признаков другой инфекции. Только приглушенное дыхание, сиплое и влажное, сухой гортанный кашель и жуткий жар.

Первым делом надо сбить температуру. Для этого хорошо подойдут толченые семена малины, из того, что есть в наличии, корень алтея. Корень алтея у меня, к сожалению, только в спиртовом настое, но выбора нет. Ребенку нужно сбить температуру. Хорошо бы еще ягоды можжевельника, надеюсь, я не все извел. Сухая пармелия, эта, тоже есть, хоть и не много.

— Слушай сюда, как там тебя… Гаврил. Как только светать начнет, иди обратно и, вот где хочешь, но сыщи мне, молока свежего. Хошь коровьего, хошь козьего, хоть овцу или кобылу дои, а молока добудь.

Перепуганный насмерть папаша, только кивал, сейчас он был готов идти хоть за кровью девственницы, лишь бы не потерять сына.

Я растолок в бронзовой ступке пригоршню сушеных семян малины, добавил чуточку меда и малиновой же настойки. Все это чуть-чуть подогрел, попробовал сам и стал спаивать мальчишке. Да, температура у пацана поднялась высокая. Поездка на волокуше через лес пользы не принесла, но хоть немного остудила.

Я протянул Гавриле деревянную плошку и сказал:

— Вели жене со двора полную плошку снега принести.

— Маланья! — Тут же встрепенулся отец Алешки, — делай что Аред велит — неси снега да побыстрей!

Когда заплаканная и перепуганная женщина выбежала из дверей, Гаврила пояснил:

— Не жена она мне, сестра моя. Жена как Алешку родила, так и забрали ее предки.

— Соболезную. Понятно тогда, что ты за сына так печешься. После смерти жены, небось у себя в деревне, тоже не на добром счету?

— Народ всякое говорил, да что их слушать. Если б не бабка Авдотья…

Женщина принесла снег, я набрал немного в лоскут из остатков хлопковой джинсы и положил мальчишке на лоб.

Холодный компресс менять приходилось часто. Примерно через час, я повторил процедуру с толчеными семенами и медом, малиновой настойки на этот раз не пожалел, плеснул побольше. К утру температура совсем спала и я, оставив Алешку, на попечение тетки, стал готовить отвар пармелии. Лекарство из лишайника очень горькое, но его нельзя было чем-то разбавлять. Довольно сильный антибиотик, хотя на вид, обыкновенный и непримечательный. Не раз проверенное средство, особенно в тех случаях, когда на современные антибиотики у человека случалась сильная аллергическая реакция.

К вечеру вернулся отец мальчика, совершенно вымотанный, еще более грязный и растрепанный, но с огромной крынкой молока.

Всего три дня понадобилось, чтобы мальчишка стал чувствовать себя намного лучше и кризис прошел. Маланья, сестра Гаврилы немного освоилась и с моего разрешения, прибрала в доме. Сам Гаврила был готов делать все, что угодно по дому, лишь бы я продолжал выхаживать его сына. Отвар пармелии, ягоды можжевельника, заваренные в молоке, крепкий мясной бульон, гречневая каша на молоке, вот и все, что я мог предложить. Иммунитет у парня оказался крепким, так что поправлялся он быстро. За всю неделю, что эти люди гостили у меня, было как-то очень уютно и спокойно. Они уже не испытывали того, первобытного страха перед неизвестностью, как в ту первую ночь, привыкли, узнали меня поближе. Маланья делала все по дому. Гаврил привез припасов: репы, пшена, трех кур и петуха, крынку сметаны, муки, масла. Я уж и забыл вкус таких продуктов.

Алешка был очень сообразительный и любопытный мальчишка. Заставить его лежать на полатях, соблюдать постельный режим, оказалось совершенно невозможно. Он изучил все те безделушки, что успели накопиться в доме, с интересом рассматривал мои инструменты и приспособления. Спрашивал обо всем, о чем только мог. Благо, что у меня хватило ума не «пудрить ему мозги» и не рассказывать о том, что земля на самом деле круглая, а звезды в небе, это не драгоценные камни, и не дырки, а далекие галактики и планеты, такие же солнца что встает каждый день над этой дикой землей. Забавно, но все трое ни разу не спросили, что за каракули и рисунки «украшают» мое жилище. Сочтя, видимо, это необходимой атрибутикой Ареда-злыдня.

Они уехали на восьмой день. Долго раскланивались, не находя слов благодарности. В доме, без них, стало пусто и уныло. Вроде малознакомые люди, а все равно, хоть какое-то, но общество. В их присутствии не было этой смертной тоски, что сжигала изнутри как кислота. Люди, рискнувшие пойти поперек слухов, недоброй молвы, отдать в лапы «злыдню» свое единственное чадо. Я рад был, что смог помочь этому человеку. Мне нужно было изменить существующее мнение о себе, сбить, исправить. Не могло больше продолжаться так, что меня принимают за злого Ареда. Но, это будет очень непросто. Дурную славу заработать не сложно, куда сложней потом обелить себя, реабилитировать. Столько месяцев я уже прожил здесь. Столько событий пережил, столько нового узнал. А все равно, не смог до конца разобраться в мелочах. И вроде выгляжу теперь так же как все. Такой же обросший, бородатый, косматый. И одежду хоть и сделал по собственному усмотрению, но из тех материалов, что здесь приняты. Только, собственный огромный рост, по здешним меркам, уменьшить я никак не в силах, но это вовсе не повод, чтобы считать меня чужаком, изгоем. При этом, позволять себе прилюдно бросать мне под ноги волчьи шкуры, обвиняя бог знает в чем, проклиная самыми последними словами. В этом неизведанном для современного человека, мире, я только одним своим присутствием нарушаю устои. Уродись обычный крестьянин такого же роста и физической силы как я, то это не изменило бы отношения. А я был иной, чужой. Все во мне было не так, и манеры, и речи, мысли и поступки. Гаврила, даже поковки мои