Экстренный случай - Майкл Крайтон

– Эй! – окликнул я стоявшего в дверях полицейского. – Хватайте его!

Полицейский лишь тупо смотрел на ребенка. Наконец до него дошло. Он поспешно наклонился и ухватил малыша за пухлую лодыжку.

– Поднимите его с пола, – продолжал я. – Да не бойтесь, не обидит он вас!

Легавый неохотно поднял мальчика, держа его на вытянутых руках, будто чумного. На физиономии стража порядка читалось презрение. Еще бы, отпрыск подпольного акушера.

Джудит пересекла засыпанную хрустящими под ногами стекляшками комнату и взяла малыша на руки. Мальчонке, разумеется, было невдомек, какие чувства испытывал к нему легавый, и он увлеченно теребил блестящие пуговицы, пуская слюни на синий мундир. Парню явно не понравилось, когда Джудит лишила его новой игрушки.

Я услышал, как второй полицейский увещевает миссис Ли:

– Слушайте, угрозы – обычное дело. Нельзя же выезжать по каждому такому вызову.

– Но мы звонили… Сказали, что они подожгли этот.., эту штуковину на лужайке.

– Это крест.

– Я и без вас знаю, что это такое! – Бетти больше не плакала. Теперь она была в ярости.

– Мы прибыли, как только смогли, – оправдывался полицейский. – Честное слово, мадам. Как только смогли.

– Через четверть часа, – сообщила мне Джудит. – Когда все окна уже были разбиты, а подростков и след простыл.

Я подошел к столу и взглянул на аккуратную стопку записок. Все пришли по почте, в конвертах. В большинстве своем они были нацарапаны от руки, но попадалась и машинопись. Все послания отличались дивной краткостью, некоторые состояли из одной фразы. И все дышали злобой.

«Грязный коммуняга жидолюб убил любовницу! Ты и твое семя получите шо заслужыли, детоубойцы. Ты – грязь земная. Может, думаеш, шо ты в Хермании, так нет, выкуси!»

Без подписи.

«Господь, Спаситель наш, говаривал: „Страждучи за младенцев, да придете ко Мне“. Ты сагришыл супротив Господа Иисуса Бога Нашего и ждет тебя воздаяние от Рук Его Всемогущего. Хвала Богу в его бесконечной мудрости и милосердии».

Без подписи.

«Честные богобоязненные народы Содружества не будут сидеть сложа руки. Мы будем вас бороть повсюду где придетса. Выживем вас из домов ваших и из страны этой изгоним. Всех изгоним, покуда не станет Содружество хорошим местом для всех штобы жыть тута»

Без подписи.

«Ага, попался! И дружков твоих прищучим. Лекари поганые, думают, могут творить, что хотят: а), в этих здоровенных „Кадиллаках“ раскатывать; б), драть деньгу немилосердно; в), заставлять больных ждать подолгу, потому и больные они, что пока ждут – заболеют; г), но все вы – зло, и мы вас остановим, зло это».

Без подписи.

«Что, нравится деток гробить? Погоди, скоро твоих угробят, тогда узнаешь, каково это!» Без подписи.

«Аборт есть преступление против Бога, человека, общества и еще не народившихся поколений. Ты поплатишься за него в этой жизни, а Господь обречет тебя на вечное пламя в аду».

Без подписи.

«Аборт хужей смертоубийства. Что они тебе сделали, зародыши эти ? Когда найдешь ответ на сей вопрос, уразумеешь, что прав я. Чтоб тебе сгнить в темнице. Чтоб они сдохли, все чада и домочадцы твои».

Без подписи.

И, наконец, последнее послание, написанное красивым женским почерком:

«С огорчением узнала о постигшей Вас беде. Понимаю, что для Вас настала пора испытаний, и хочу сказать спасибо за помощь, оказанную мне год назад. Я верю в Вас и в то, что Вы делаете. Вы – самый замечательный врач из всех, кого я знаю, и самый честный. Благодаря Вам моя жизнь наладилась, а без Вас пошла бы прахом, и мы с мужем бесконечно Вам благодарны. Буду молиться за Вас ежевечерне. Миссис Элисон Бэнкс».

Эту бумажку я сунул в карман. Такие письма лучше не бросать где попало.

За спиной послышался голос:

– Так-так-так, подумать только.

Я обернулся и увидел Питерсона.

– Мне позвонила жена.

– Нет, это ж надо! – Он оглядел комнату. Приближалась ночь, и в доме делалось все холоднее. – Ну и наворотили!

– И не говорите.

– Да, уж постарались, – бросил капитан, обходя гостиную и заглядывая во все углы.

Наблюдая за ним, я вдруг представил себе жуткую картину: человек в мундире и тяжеленных сапожищах пробирается по развалинам. Видение было очень странное, никак не связанное с происходящим. Да и вообще ни с какой конкретной эпохой и страной.

В этот миг в комнату протиснулся еще один человек. Он был облачен в дождевик, а в руке держал записную книжку.

– Вы кто такой? – вопросил Питерсон.

– Кэртис, сэр, из «Глоб».

– Ну а вам кто позвонил, приятель? – Капитан оглядел комнату и уставился на меня. – Нехорошо, – укоризненно молвил он. – Это никуда не годится.

– «Глоб» – уважаемая газета, и этот парень напишет все как есть, – ответил я. – Уверен, что вы не станете возражать.

– Послушайте, – завел Питерсон, – в Бостоне два с половиной миллиона жителей, а в полиции недобор. Мы не можем разбираться с каждой дурацкой жалобой или угрозой какого-то сумасшедшего. Если этим заниматься, мы даже с уличным движением не управимся.

– Семье обвиняемого, – ответил я, заметив, что репортер не сводит с меня глаз, – угрожают по телефону и в письмах. Здесь женщина и малолетние дети. Она испугана, а вы не приезжаете по вызову.

– Вы сами знаете, что несправедливы.

– Потом начинается ад кромешный: молодчики жгут крест и громят дом. Женщина просит помощи, и ваши люди появляются только спустя четверть часа. Сколько отсюда до ближайшего участка?

– Это неважно.

Репортер лихорадочно строчил в блокноте.

– У вас будет бледный вид, – продолжал я. – В нашем городе хватает противников абортов, но еще больше народу возмутится этим бессмысленным самочинным погромом, посягательством на частную собственность, действиями шайки малолетних хулиганов…

– Это не хулиганы.

Я повернулся к репортеру.

– Капитан Питерсон считает, что подростки, которые подожгли крест и побили все окна в доме, не были хулиганами.

– Я не то имел в виду, – поспешно ввернул Питерсон.

– Именно так он сказал, – сообщил я газетчику. – Более того, вам будет небезынтересно узнать, что двое детей серьезно поранены осколками стекла. Дети трех и пяти лет получили тяжелые увечья…

– Мне сообщили, что это пустячные царапины, – заявил Питерсон.

– Насколько я понимаю, кроме меня, здесь нет ни одного врача. Или, быть может, полиция привезла с собой медицинского работника, когда, наконец, соблаговолила откликнуться на зов о помощи?

Питерсон не ответил.

– Полиция привезла с собой врача? – спросил репортер.

– Нет.

– Вызвали врача из больницы?

– Нет.

Репортер снова застрочил в книжке.

– Ну, погодите, Берри, – сказал мне Питерсон. – Я вам этого не спущу.

– Осторожнее, здесь присутствует журналист, – предостерег я его.

Питерсон смерил меня испепеляющим взглядом и резко повернулся на каблуках.

– Кстати, – бросил я ему вслед, – какие меры предполагает принять полиция, чтобы не допустить повторения подобных выходок?

Питерсон остановился:

– Мы еще не решили.

– Не забудьте сказать репортеру, что вы сожалеете о случившемся и намерены выставить у дома круглосуточную охрану, – посоветовал я капитану. – Чтобы не было никаких неясностей.

Питерсон презрительно скривил губы, но я знал: он послушает меня. А мне только и хотелось, чтобы у Бетти была защита, а полиция не чувствовала себя слишком вольготно.

8

Джудит повезла детей домой. Я остался с Бетти и помог ей заколотить окна досками. На это ушел целый час. И с каждым взмахом молотка я чувствовал, что злюсь все сильнее и сильнее.

Детишки угомонились, но не спали. Они то и дело спускались вниз, просили пить и жаловались на боль. У маленького Генри очень саднила порезанная стопа, и я снял повязку, чтобы убедиться, что в ране не осталось осколков. Один все-таки нашелся, совсем крошечный, и я удалил его.

Держа ножку малыша, обрабатывая рану и слушая, как Бетти уговаривает сына не плакать, я вдруг почувствовал страшную усталость. В доме стоял запах головешек, оставшихся от спаленного на улице креста. В разбитые окна задувал ветер, и в комнате было очень холодно. Вокруг лежали груды осколков. Чтобы навести тут порядок, понадобится не один день.

Господи, к чему все это?

Подлатав Генри, я опять занялся письмами. Перечитывать их было еще утомительнее. Я снова и снова спрашивал себя, почему люди вообще способны на такие поступки? Что за мысли бродят в их головах? Ответ напрашивался сам собой: мыслей нет вовсе. Они просто отзываются на раздражитель. Точно так же мог бы отреагировать и я сам. И кто угодно другой.

Мне стало совсем невмоготу. Хоть бы эти письма прекратились, хоть бы окна вновь заблестели чистенькими стеклами, хоть бы раны зажили и все вернулось на круги своя. Господи, как же я мечтал об этом!