Смерть императора - Александр Старшинов

Центральная цитадель на самой вершине холма – называли ее парфяне кохандеш – крепость в крепости, она могла держать оборону, даже если нижние укрепления уже пали.

Второй круг предназначался для витязей, знати пожиже, ученых и учителей.

В третьем, внешнем, самом нижнем кольце теснились дома ремесленников. И хотя вся она была тоже обнесена стеной, эта третья крепость разграблялась достаточно часто. Но перед Траяном ворота Ктесифона открылись сами – за несколько часов до прихода римлян почти весь гарнизон бежал из крепости, и удерживать ее стало попросту невозможно. Как невозможно было уже вывезти многочисленные сокровища верхней цитадели. Хосров покинул Ктесифон одним из последних, с крошечным отрядом верных всадников. Бежал, бросив золотой трон и сокровищницу, и даже – собственную дочь вместе с красавицами-рабынями и кучей прочего добра.

Траян торжественно въехал в Ктесифон, и армия приветствовала его криками «Император!».

Несколько дней считали добычу, раздавали награды, грузили на повозки золото.

Траян колебался – выступать дальше в поход или остаться здесь до следующей весны. Из завоеванных земель он создал новую провинцию и назначил наместника. И первым сообщил о своем решении Пакору. Услышав слова императора, сказанные весело, Пакор заплакал – беззвучно и зло. Приск, наблюдая за стариком, не сомневался, что это – изощренная месть Траяна за прежнее желание Пакора сговориться с царем Дакии и выступить единым фронтом с ненавистным Децебалом. К слову – месть изощренная. Отныне никто не должен даже пытаться нанести удар в спину императору Рима.

Пакор, правда, попытался ссылаться на договор, выданный Приском, но Траян не стал его слушать. Ликорма же договор взял из рук евнуха, перечитал и презрительно покачал головой. В тексте речь шла лишь про обещание дружбы, но никак не о троне Парфии.

Наблюдая за унижением Пакора, Приск даже в какой-то миг пожалел старика.

Вечером, повстречавшись с Кукой (тот как центурион преторианцев вновь занял место подле императора), шепнул старому товарищу:

– Уверен, что прежде Пакор намеревался преданно служить Траяну и готов был отвергнуть предложения Хатры и план восстания. Но это было прежде. А теперь восстание неизбежно. Селевкия ударит нам в спину, едва наступит подходящий момент.

– И что делать? – спросил Кука.

– Постараться как можно быстрее отправить нашу долю добычи под надежной охраной в Антиохию. Обо всех новостях сообщай мне… боюсь, вернуться из Парфии будет труднее, нежели ее победить. И я не хочу возвращаться из этого похода с голыми руками.

Однако император не торопился награждать или что-то делить. Выдал нескольким особо отличившимся легионерам награды – в основном распорядившись о досрочной почетной отставке, ауксилариев пожаловал римским гражданством, опять же досрочно. А все добытое золото Парфии он отправил в Антиохию с требованием немедленно перевезти добычу в Рим, дабы сенаторы и народ Рима могли полюбоваться на диковины Востока во время грядущего триумфа…

Так что Приск и Кука зря раздумывали о том, как переправить добычу в Антиохию. Они получили не награду, а только обещание награды – по возвращении в Рим император должен был им выдать долю из сокровищ Ктесифона.

Один Менений получил то, что хотел. Траян пожаловал ему римское гражданство.

А император, захватив Ктесифон, загорелся желанием увидеть Эритрейское море[55]. На кораблях стал он спускаться по Тигру. Однако тут вдруг ощутил странную слабость, сонливость даже, и то ощущение молодости, что окрыляло его весной, внезапно покинуло Траяна. Он даже взял зеркало Плотины – одно из сокровищ, прежде принадлежавшее парфянской царевне, – и долго рассматривал свое лицо, смотрел и не узнавал себя: вместо полного сил воина, он видел отражение старика.

– Победы старят… – вздохнул император. – Вряд ли этот человек способен вынести еще и поход в Индию.

Наверное, самое страшное – осознать, что старость уже никогда не позволит тебе исполнить задуманное. Никогда в жизни…

Траян плыл вместе с женой на императорской галере и чуть ли не каждый день повторял, что сожалеет сейчас лишь об одном – он не так молод, чтобы идти дальше и завоевывать Индию. Покорив Парфию, как Александр завоевал Персию, он почти сравнялся с великим македонским героем… но только почти… Эта оговорка все больше и больше мучила стареющего императора. Плотина, опасавшаяся, что Парфянский поход окажется трудным и полным невзгод, радовалась, что все происходящее скорее напоминает развлекательное путешествие, нежели военные труды. На реке ее почти не мучила здешняя жара, а слуги торопились порадовать Августу изысканными яствами. Теперь в ее каюте стояли два золотых ларца из парфянской сокровищницы. Были здесь чаши и блюда из золота, украшенные индийскими каменьями, наборные пояса, составленные из золотых пластин, инкрустированных гранатами. Золотые пряжки, золотые браслеты и серьги, ожерелья с индийскими изумрудами. К двум золотым ларцам прибавлен был и большой деревянный сундук, окованный медными полосами, – в нем хранились китайские шелка. Две служанки за день сшили для Августы воистину царский наряд – роскошную столу из желтого шелка и легчайшую оранжевую паллу. Ничего лучше и нельзя было пожелать для жаркого лета и не менее жаркой осени.

Матидия, племянница императора, занимавшая каюту рядом, получила свою долю сокровищ. Но она даже не открыла ларцы. Путешествие ее удручало, и она относилась к происходящему как к тяжкой обязанности, от которой нельзя отказаться.

В устье великой реки Траян без труда подчинил себе Харакену, но чуть не погиб, когда на его трирему обрушилась приливная волна. Корабль чудом остался на плаву.

Море как будто предупреждало: твой путь окончен. Пора возвращаться – дальше дороги нет. Пораженный, стоял император Рима на берегу океана и смотрел на корабль, идущий в Индию.

«Будь я моложе, я бы непременно поплыл к индам…» – сказал Траян, и Фамедий, его виночерпий и с недавних пор секретарь, тут же записал на восковые таблички эти слова.

Все вдруг потеряло смысл и цену, цели исчезли, все действия сводились отныне к завершению прежде начатых дел.

От Сената пришло сообщение, что император может справить триумф и в числе покоренных указать столько народов, сколько будет угодно, – никто из сенаторов не мог перечислить все завоеванные города и все подчиненные царства. И многие даже не знали, как их правильно называть.

«Не было у нас правителя лучше, чем Траян», – говорили они друг другу, нежась в роскошных термах, построенных Аполлодором Дамасским, или сидя на скамье в огромной базилике на Форуме императора.

На обратном пути Траян посетил Вавилон, чтобы осмотреть место, где умер Великий Александр, но увидел только груды камней и развалины. Город лежал в руинах. Более всего Траяна поразило, что Вавилон, казалось, разрушился сам по себе, будто под бременем своего невыносимого величия.

Здесь император получил известия, что практически все покоренные им народы восстали. Он сначала не поверил… Но прибыл новый бенефициарий, и всё подтвердилось.

Надо было спешно возвращаться назад и постараться удержать Селевкию и Ктесифон. Против течения корабли шли медленно, и, оставив эскадру (пусть догоняют, одолевая на веслах могучую реку), Траян устремился с армией назад – к Селевкии и Ктесифону, торопясь вновь занять города-близнецы и схватить непокорную Парфию за горло.

Часть II

Вторая Иудейская война

Глава I

Александрия

Лето 869 года от основания Рима

Марк Аттий, римский гражданин, жил в греческом квартале Александрии. (В отличие от иудейских, что располагались ближе к морю рядом с дворцом, эти лежали ближе к пустынной окраине.) Впрочем, назывался этот квартал греческим весьма условно – здесь селились не только греки, но и ливийцы, египтяне, сирийцы, встречались и римляне – но в основном римляне не по крови, а по гражданскому своему состоянию, выслужившие во вспомогательных войсках гражданство ауксиларии, бывшие легионеры сирийских легионов, из тех, кто провел большую часть службы в каком-нибудь домике канабы в окружении толстой наложницы и пары-тройки сопливых детишек да жуликов-рабов. Марк Аттий был именно из таких – в прошлом легионер, не герой, но и не из робких, высок ростом, дороден, силен, но не слишком проворен, уже начинающий седеть, с довольной улыбкой на полных губах. К трудам он не особенно был приучен, но в торговле и делах не промах. Вышедши в отставку до срока, а потому не удостоенный почетных привилегий, он сумел на торговле финиками сделать неплохое состояние, потом завел себе лавку и маленькую мастерскую по изготовлению портретов. И хотя сам ничегошеньки не мыслил в живописи, дела у него шли бойко.