Аристотель и Данте Погружаются в Воды Мира (ЛП) - Саэнс Бенджамин Алир

— Нет, ты этого не сделаешь. Знаешь, почему парням нравится платить? Потому что они должны быть главными. И когда я говорю, что заплачу, ты не должен вступать со мной в спор, ты просто должен сказать — спасибо.

— Спасибо, — сказал я.

— Это только начало. В следующий раз говори это убежденно.

Мы сидели на обочине и улыбались друг другу.

— Мы слоняемся без дела, — сказал я.

— Ну, сегодня какой-то праздный день, — она отпила из своего бокала с колой.

— Знаешь, мы должны быть не только достаточно умны, чтобы быть картографами, но и достаточно храбры, чтобы нырять в воды, которые могут оказаться не очень дружелюбными.

Она посмотрела на меня, чтобы убедиться, что я слушаю.

— Мы можем это сделать. В один прекрасный день мир будет очень удивлен тем, чего мы достигнем. Но мы этого не сделаем. Мы нисколько не удивимся. Потому что к тому времени мы уже узнаем, что в нас есть.

Голос Кассандры Ортеги был именно тем, что мне было нужно в моей жизни.

Мы вернулись домой и сидели на крыльце. Ножка спала между нами.

— Я думаю, что пойду пробежусь. Тебя подвезти домой?

— Какая отличная идея, Ари. Какая. Отличная. Идея.

В тот день Кассандра Ортега стала моей партнершей по бегу.

Я скучал по Ножке, бегущей рядом со мной. Эта собака появилась в моей жизни в то время, когда я чувствовал, что более или менее одинок в этом мире. Каким-то образом она почувствовала мою печаль и отдала мне своё сердце. Люди не могли дать того, что могла дать собака — и у меня не было языка, чтобы перевести любовь, которая жила в ней, любовь, которую она подарила мне, любовь, которая заставила меня захотеть жить снова.

Я не совсем уверен, почему я впустил Кассандру в уединенный, безмолвный мир бега. Но с того первого утра казалось, что это правильно, что мы подходим друг другу. Она была от природы атлетичной. И она была похожа на меня — она не любила разговаривать, особенно когда бегала. Она просто хотела бежать. Каким-то образом молчание, которое мы хранили на пробежке, сблизило нас.

В каком-то смысле мы оба были потеряны. Забавно, было так много моментов, когда я чувствовал, что нашел себя или только начинал находить. А потом я снова почувствовал себя потерянным. Без всякой причины. Я просто чувствовал себя потерянным. Может быть, так было и с Кассандрой. И мы оба нашли то, что нам было нужно в беге.

Мне нравилось её безмолвное присутствие в те моменты. И они были священны для меня. Я начинал верить, что мы жили по-разному с каждым человеком, которого любили.

Пять

МОЯ ЖИЗНЬ ВОШЛА В некий ритм: хождение в школу, общение со школьными друзьями, которого у меня никогда раньше не было. Школьные друзья были хороши тем, что их можно было оставить в школе. Я знаю, это звучит подло, но для меня моя жизнь была действительно насыщенной. Не думаю, что смог бы справиться ещё с одним другом, которого можно забрать домой.

Я никогда по-настоящему не чувствовал себя частью места под названием школа. Теперь я действительно чувствовал себя частью этого. Но потом появилось то, чем я был, — то, что называлось геем. Когда мы начали употреблять это слово? — Гей — это слово, первоначальное значение которого ассоциировалось со словом — счастливый. Мне было интересно, сколько геев на самом деле счастливы. Я задавался вопросом, посмотрю ли я когда-нибудь в зеркало и скажу: — Ари, я счастлив, что я гей. Я не думал, что это когда-нибудь случится. Это может случиться с Данте, но не со мной. Это заставило меня почувствовать, что я никогда не смогу и не буду по-настоящему частью страны старшеклассников. Данте назвал это — изгнанием. Это было идеальное слово. Однажды, уходя из моего дома, он оставил мне записку. — О, я и забыл. Я носил её с собой повсюду, — сказал он. Он вложил сложенную записку мне в ладонь. Когда он ушёл, я развернул её:

Мама сказала, что мы всегда будем жить между изгнанием и принадлежностью. Иногда вы будете чувствовать одиночество изгнанников. Иногда вы будете чувствовать счастье сопричастности. Я не знаю, где мама научилась всему тому, что она знает. И когда я слышу слова твоей мамы и слушаю то, что она говорит, я клянусь, они ходили в одну и ту же школу для мам. Они поступили в аспирантуру при Университете Мамы — и как будто получили докторскую степень. P.S. Я написал эту заметку на уроке истории. Только брат Майкл мог заставить Гражданскую войну казаться скучной.

Наверное, я был счастлив. Или, по крайней мере, я был счастливее, чем когда-либо. И хотя внутри меня царило большое замешательство, по крайней мере, я не был несчастен. Я ходил в школу. Делал домашнюю работу. Большую часть времени Данте, Сьюзи, Джина и Кассандра приходили ко мне, и мы занимались за кухонным столом. Я знал, что это сделало мою маму счастливой, хотя мы учились вместе не из-за этого. Иногда мы занимались у Кассандры.

По вторникам вечером мы с Данте занимались вместе, только он и я. Он читал свои домашние задания или решал задачи по математике, а я читал и делал заметки или работал над рефератом. Каким-то образом, просто находясь в одной комнате с Данте, все казалось намного проще. Мне нравилось ощущать его присутствие в комнате. Мне нравилось слушать его голос, когда он разговаривал сам с собой.

Я заметил, что Данте часто делал перерыв в изучении своих книг — и изучал меня. Я думал, что был его любимой книгой. Это меня пугало. Иногда, когда он смотрел на меня, меня словно пронзал электрический разряд. И я хотел его. Были времена, когда моё желание к нему было ненасытным. Дело было не в том, что у нас было много секса. Мы им не занимались. Мы не могли. У нас не было ни времени, ни возможности, и мы оба отказались заниматься сексом в домах наших родителей, потому что считали это неуважением. Но моя потребность была выше всяких желаний. Потому что то, что я чувствовал, выходило за пределы моего собственного тела.

То, что у нас было, было в безопасности. Мы заставляли друг друга чувствовать себя в безопасности.

Но проблема заключалась в том, что любовь никогда не была безопасной. Любовь привела тебя туда, куда ты всегда боялся идти. Что, черт возьми, я знал о любви? Иногда, когда я находился в присутствии Данте, мне казалось, что я знаю о любви все, что только можно знать. Но для меня любить — это одно. Позволить себе быть любимым — что ж, это было самое трудное из всего.

Шесть

Данте,

Я думал о своём брате. Когда мы с мамой ходили в продовольственный магазин, я подслушал разговор двух женщин. Они говорили обо мне приятные вещи. Одна из них сказала, что они рады за мою маму, потому что я был хорошим ребёнком, не таким, как мой брат, у которого была тяжелая и хроническая аллергия на добро. — Некоторые люди просто рождаются такими, — сказала она.

Я думаю, что брат был и остается очень жестоким человеком. Вот почему мама и папа так разозлились на меня, когда узнали, что я выбил дерьмо из парня, который отправил тебя в больницу. Мне не следовало этого делать. Я не сожалел тогда, но сожалею сейчас. Но, конечно, это не работает в обоих направлениях: он не жалел, что отправил тебя в больницу. И если бы у него была хоть малейшая возможность, он бы сделал это снова. Иногда я вижу его в коридоре, а однажды его друг оказался рядом со мной у писсуара в ванной и спросил: — Хочешь взглянуть? а я спросил: — Ты хотел, чтобы я засунул твои яйца тебе в глотку? Люди не оставляют людей в покое. Они не могут жить сами и не позволяют жить другим. Они просто хотят избавиться от тебя.

Знаешь, мне было интересно узнать о человеке, которого убил мой брат. Она была трансгендерной женщиной. Газетная статья была довольно расплывчатой. Они называли её проституткой-трансвеститом. И откуда они знают, что она была проституткой? У меня такое чувство, что они просто поместили эту статью в газете, как ещё один пример мексиканских подонков, живущих в городе, в том числе моего брата и женщину, которую он убил. Иногда у меня возникает ощущение, что, несмотря на то, что мы составляем большинство населения в этом городе, мексиканцы все равно никому не нужны.