Золотой ключ. Том 2 - Дженнифер Роберсон

Он откинулся назад, любуясь своим наброском.

— Итак, у нас есть четыре элемента. Ребенок, старое имя, новое имя и наследство.

— А что, если ты не найдешь подходящего обозначения для имени? — нахмурился Кабрал.

— Я прочел список, это проще простого, — пожал плечами Рафейо. — Все крестьянские фамилии обозначают профессию или какую-нибудь присущую им черту — Анхиерас, например. Семья переехала откуда-то издалека, поэтому их стали называть эстранхиерос — чужаки.

— Ты очень ловко решил все наши проблемы, Рафейо, — сказала Мечелла. — Граццо.

— Это было не так уж и трудно, если не учитывать неуклюжесть исполнения.

И никаких “ваша светлость”, ни намека на уважение. Но Мечелла лишь улыбнулась. Кабрал переменился в лице, видя, как она тратит свою великолепную улыбку на мальчишку, который ее ненавидит.

— Я не согласна с тобой, Рафейо. Посмотри на мальчика” как он бережно держит грушу, вспоминая умерших родителей, а другой рукой сжимает камешек — словно ему подарили бриллиант. Это не просто юридический документ, Рафейо, это работа истинного художника.

Кабрал снова посмотрел на рисунок. Мечелла была права. Невзирая на презрение Рафейо к простым людям, которых его обязали рисовать на этот раз (“Никаких тебе знаменитых больших полотен”, — вспомнил он слова честолюбивого мальчишки времен их поездки в Диеттро-Марейю), работа была выполнена с большим чувством. Кабрал ощутил прилив гордости за свою семью, члены которой без всяких усилий создают такие картины. По-другому, но очень приятно согревало сознание того, что Мечелла смогла так много почерпнуть из его уроков.

Рафейо поступил довольно неожиданно для них всех. Он посмотрел Мечелле в глаза долгим пристальным взглядом, потом опустил ресницы и пробормотал:

— Граццо миллио, донья Мечелла.

В такой же манере были изображены все сироты, потрясенные тем, что настоящие Грихальва рисуют их портреты. Затем картины были помещены на хранение в местные санктии. Мечелла встречалась со всеми выжившими санктос и санктас, чтобы еще и еще раз объяснить им, каков их долг по отношению к сиротам и их семьям. Все эти беседы всегда заканчивались так:

— Я буду ждать ваших отчетов. Обязательно сообщите мне, если случится что-нибудь серьезное, но при необходимости можете писать и чаще. Меня очень интересует благополучие всех этих детей и вашей деревни. Прошу оказать мне честь и принять эти деньги на восстановление вашей прекрасной санктии. Это немного, но, я надеюсь, станет основой вашего восстановительного фонда.

Приближалась зима. В тот день, когда снежные тучи повисли над горами Монтес-Астраппас, Лиссия объявила, что они сделали все что могли. Раненые выздоравливают, мертвые похоронены, все сироты нашли себе новые семьи, портреты их уже написаны, и хватает стен и крыш, чтобы те, кто выжил, могли перезимовать. А дороги, только что расчищенные от каменных завалов, скоро занесет снегом, и они опять станут непроезжими.

— И кроме того, — добавила Лиссия, поглядывая на Мечеллу, — ты с каждым днем становишься все больше и больше. Я могу терпеть холодную пищу, отсутствие постели и немыслимые санитарные условия, но мне не вынести вида моей золовки, подставляющей холодному ветру обнаженную спину, потому что она беременна и не может влезть в свои старые платья!

Они поехали домой через Корассон, поместье, уже долгие годы принадлежавшее семье Грихальва. По дороге Лиссия рассказала Мечелле историю этого места, которая, впрочем, не слишком ей поправилась.

В 1045 году восемнадцатилетний Клеменсо III стал герцогом Тайра-Вирте. На следующий год он безумно влюбился в Саалендру Грихальва, к негодованию ее семьи, которая прочила ему другую девушку. Но он не хотел никого, кроме Саалендры, и роман их протекал в основном в поместье на середине пути между Мейа-Суэртой и кастейским замком.

— Знаменитым своей роскошью в те далекие времена, — вздохнула Лиссия. — Бабушка Клеменсо была в девичестве до'Кастейа, так что в замке у него были кузены, которые привечали и его, и Саалендру, стоило им только захотеть подышать свежим горным воздухом. Но все же он был странным человеком.

Странным, потому что хотел ввести в правительство мелкопоместное дворянство и даже купцов. Как и его прадед Алехандро, он видел в них противовес графам и баронам, поэтому обнародовал свой проект созыва нового Парламента. Он также решился на войну с Пракансой, предпочтя ее мелким пограничным стычкам, и не пожелал жениться на предложенной ему в знак примирения принцессе, в отличие от Алехандро, который в свое время женился на Ринате до'Праканса. Когда в 1047 году Клеменсо убили, одни сочли, что это дело рук баронов, другие — что за этим преступлением стоит Праканса. Но были и те, кто считал, будто Клеменсо и Саалендру убили Грихальва, из тех, кто хотел отомстить за отвергнутую девушку.

Как бы там ни было, брат Клеменсо стал герцогом Коссимио I, и в 1049 году прелестная Корассон Грихальва стала его любовницей. Они также проводили много времени в том поместье, где брат Коссимио и кузина Корассон были когда-то так счастливы. В 1052 году Коссимио купил это поместье для своей любовницы, и они прожили в нем почти год. Больше не было разговоров об изменении состава правительства или о войне с Пракансой. Государственные дела утомляли Коссимио, и он оставил их своим советникам, в число которых, к счастью, входил талантливый Тимиус Грихальва, сводный брат Корассон, который в один прекрасный день должен был стать Верховным иллюстратором.

В 1058 году Корассон погибла, упав с лошади. Коссимио, потрясенный, вернулся в столицу и с головой ушел в работу, чтобы заглушить свое горе. Вскоре он женился на Кармине до'Праканса — младшей сестре той самой принцессы, которая предназначалась в жены его брату, и правил после этого еще тридцать семь лет. Он ни разу не бывал ближе чем в сорока милях от поместья, принадлежавшего теперь Грихальва и называвшегося Корассон. Когда Коссимио умер, оказалось, в его “Завещании” было специально оговорено, чтобы сердце его похоронили рядом с давно погибшей любовницей. Великая герцогиня Кармина, которая никогда не слышала даже имени Корассон, не то что историю вечной любви своего мужа к другой женщине, приказала вынуть сердце Коссимио, как он сам того пожелал. Потом своими собственными руками она выбросила его в одно из самых глубоких болот в Лагго Соно.

— Какая ужасная история! — воскликнула Мечелла.

— В ней есть весьма прискорбные моменты, — признала Лиссия.

— Лучше бы ты мне этого не рассказывала. Я теперь глаз не сомкну в этом ужасном месте.

— Не надо винить в этом дом, Челла. Корассон — чудесный уголок, хоть мы и не увидим его в то время года, когда он выглядит лучше всего. И дом очень удобный, несмотря на то что такой старый. Это место создано для любовников… — Она вздохнула. — Мы с Ормальдо провели там несколько ночей по дороге в кастейский замок, сразу после свадьбы. Думаю, тогда-то я в него и влюбилась.