Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

бил снова и снова, и наконец оно застонало, и я едва успел отскочить в сторону — ствол буквально соскочил с пня и рухнул с оглушительным грохотом, разнесшимся по промерзшему лесу. Он с треском проломился сквозь хрупкие и обледеневшие ветки соседних деревьев, на несколько мгновений застрял, приостановленный одним из них, но потом упал на землю, подняв в воздух вихрь колких снежинок. Я заморгал. Мне показалось, что возмущенный лес отвесил мне пощечину холодной влажной ладонью.

Я сильно недооценил работу, за которую взялся. Повалив дерево, я должен был обрубить со ствола все ветви. В том числе и те, что оказались внизу, когда оно рухнуло. Успело почти стемнеть, прежде чем я сумел подготовить бревно, которое, как я полагал, Утес сможет дотащить до дома. Я намотал веревку на ствол и привязал ее к упряжи Утеса.

Никогда в жизни я не был так рад покинуть какое-нибудь место. Мне хотелось спешить, но тащить огромное бревно вниз по склону сквозь заснеженный лес было не так просто, как могло бы показаться. Нужно было следить, чтобы веревка не путалась у Утеса в ногах и не цеплялась за деревья, но я никак не мог сосредоточиться на том, что делаю. Меня не оставляло ощущение слежки, и я чуть ли не с каждым шагом оглядывался через плечо. Я обливался потом — от страха не в меньшей степени, чем от усталости. Когда тени на снегу из голубоватых стали превращаться в черные, мы едва добрались до опушки леса.

В Широкой Долине смеркалось всегда постепенно, солнце медленно скрывалось за плоским горизонтом. Здесь, у подножия гор, ночь начиналась сразу, словно чья-то рука опускала плотный занавес, когда измятые холмы заглатывали бледное солнце. Я почувствовал приближение мрака и больше уже не мог сдерживать ужас. Я бросился вперед, тяжело барахтаясь в глубоком снегу, напугал Утеса, схватившись за его поводья, и потащил, заставляя поторопиться.

Наверное, на нас было смешно посмотреть со стороны: толстый мужчина и его тяжелая лошадь, пробирающиеся через сугробы и отягощенные здоровенным бревном. Я тихонько поскуливал от ужаса, мое дыхание стало быстрым и неровным. Я пытался унять свой страх, но не мог; и чем больше я уступал ему, тем сильнее он становился — как у мальчишки, визжащего в отчаянии, когда ночной кошмар убеждает его, что ему уже не укрыться в безопасности дня.

В стремительно темнеющем мире не раздавалось ни звука. Был слышен лишь скрип наста под копытами Утеса, мое хриплое тяжелое дыхание и шорох дерева, волочащегося по снегу. И тут лес где-то далеко позади нас на секунду очнулся. До меня донесся раскат смеха — звонкого, чистого и мелодичного, как птичья трель. Но от этой своей чистоты — невероятно пугающего.

Смех, как плетью, подстегнул мой страх. Забыв о чувстве собственного достоинства, я рванул вперед так, что обогнал безмятежно бредущего коня. Я несся до самого дома и влетел внутрь, будто меня преследовали призраки древних забытых богов. Захлопнув за собой дверь, я прислонился к ней спиной, задыхаясь и непроизвольно дрожа. Сердце как сумасшедшее билось в груди, а кровь пульсировала в висках. В очаге полыхал огонь, и рядом шумел закипающий котелок. Я уловил аромат горячего кофе. Разведчик Хитч уютно устроился у очага на моем большом стуле. Он взглянул на меня и улыбнулся:

— Вижу, лес сегодня дышит ужасом.

Он медленно поднялся и подошел к только что захлопнутой мною двери. Хитч открыл ее и окинул взглядом темнеющий пейзаж. Он тихонько присвистнул, словно в восхищении, а я стоял, сгорая со стыда. Потом он оглянулся на меня через плечо, и удивление на его лице показалось мне совершенно искренним.

— А уже позднее, чем я думал. Должно быть, я задремал, поджидая тебя. Ты все это время пробыл в лесу?

Я сдержанно кивнул. Мой ужас схлынул, вытесненный стыдом, но сердце все еще колотилось, а горло пересохло так, что я не мог говорить. Тогда я принялся стаскивать с себя верхнюю одежду. Стоило мне распахнуть плащ, как я ощутил запах пота и страха. Никогда прежде мне не было так стыдно.

Хитч продолжал смотреть наружу.

— И ты притащил с собой бревно. Проклятье! Невар, ты не перестаешь меня поражать. Ну-ка раздевайся и приходи в себя, а я пока позабочусь о твоей лошади. Я хочу поговорить с тобой.

К тому времени как вернулся Хитч, я успел сменить рубашку и немного взять себя в руки. Он свободно воспользовался моим гостеприимством, но, как и в прошлый раз, внес свой вклад — кофе и три яблока, которые он положил на полку. Но лучшим подарком оказалась буханка хлеба с изюмом и корицей. Сверху она была присыпана сахарной пудрой. Она восседала в своих обертках, словно королева на троне. Я не стал даже прикасаться к подаркам. Вместо этого я выпил три черпака воды, умыл лицо и руки и пригладил встрепанные волосы. Меня унизил собственный страх, а еще больше то, что Хитч это видел. И я никак не мог забыть тот насмешливый звонкий смех.

Хитч потопал ногами, чтобы стряхнуть снег, вошел и плотно закрыл за собой дверь. Снаружи уже совсем стемнело.

— Ты еще не разрезал хлеб? Он вкуснее, если его подрумянить на огне, — обратился он ко мне, словно не видел, что я дрожал, как последний трус.

Я был благодарен за то, что он уводит разговор в сторону, но это только усилило мой стыд.

— Я займусь этим сейчас, — сдержанно ответил я.

Я нарезал благоухающий хлеб толстыми ломтями, и мы устроили что-то вроде маленькой жаровенки, чтобы подрумянить его. От жара аромат усилился, заполнив комнату. Мы оба жадно принялись за еду, макая хлеб в горячий кофе. По мере того как я ел, ко мне возвращалось мужество, словно я утолял не только голод. Хитч понимающе на меня поглядывал, и через некоторое время я не выдержал.

— Итак, что же привело тебя ко мне? — спросил я.

Он ухмыльнулся:

— Я ж тебе говорил. Перебежчик. — Он усмехнулся старой шутке и добавил: — Верно, ты хотел узнать, зачем меня сюда принесло, а?

Я кивнул, стараясь не хмуриться. Меня раздражало, когда он начинал разговаривать так, словно был невежественным глупцом. Я понимал, что это всего лишь маска. Но зачем ему носить ее передо мной?

На его лице мелькнула новая улыбка, и я неожиданно понял, зачем он так поступает. Чтобы задеть меня. Чтобы напомнить, что и я тоже делаю вид, будто не являюсь сыном-солдатом из благородной семьи.

— Я пришел сказать, что доставил Эмзил твой мешок