Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

небольшой пакет со свистками вполне мог бы доставить королевский курьер, и поинтересовалась, неужели его совсем не тревожит безопасность женщин и девушек Геттиса. Когда торговец возразил, что их безопасность — дело их мужей и братьев, а он, к ее сведению, не король и королевскими курьерами не распоряжается, мне захотелось выйти из угла и ударить его. В целом ответ был вполне резонным, но меня возмутил его насмешливый тон. Эпини, уязвленная до глубины души, напоследок пообещала обратиться к полковнику Гарену, чтобы тот организовал срочную доставку столь важных вещей. Несмотря на то что я злился на владельца лавки, в тот миг я искренне пожалел полковника Гарена. Я недоумевал, зачем бы ей понадобилось столько свистков и какое они имеют отношение к безопасности женского населения Геттиса, но спросить мне было не у кого. Я расплатился за нитки и уехал из города.

Унылые дни тянулись один за другим, точно холодная патока. Огромная поленница, заготовленная мной на зиму, постепенно таяла. Одним ясным морозным утром я взял топор и веревку, сел на Утеса и поехал в лес за кладбищем. Я рассчитывал найти сухие деревья, стоящие или поваленные, и разрубить их на не слишком длинные бревна, чтобы Утес смог приволочь их домой.

Утес прошел по тропинке, протоптанной мной к ручью, а потом двинулся в лес по нетронутому насту. Там я нашел гигантские кедры, вздымающие к небу могучие ветви, тяжелые от снега. На многих стволах виднелись шрамы давнишнего пожара. Вокруг уцелевших ветеранов подрастал молодой лиственный лес: березы, тополя и ольха — их мог бы обхватить и ребенок. На их голых ветках покоились огромные груды снега. С кончиков ветвей свисали сосульки. Удивительно красивый зимний пейзаж, хотя и изысканно-чуждый любому человеку, выросшему на равнинах, вроде меня.

Войдя на дюжину шагов под укрытие деревьев, я почувствовал какую-то тревогу. Остановившись и замерев, я прислушался. У хорошего солдата развивается шестое чувство — ощущение слежки. Я слушал, внимательно оглядывался по сторонам и даже широко раздувал ноздри, вдыхая воздух. Падальщики вроде медведей имеют характерный запах. Однако мои обычные чувства не сумели обнаружить никаких признаков опасности. Маленькие птички перепархивали с дерева на дерево. Изредка одна из ветвей вздрагивала, и на землю обрушивался сверкающий поток снежинок. Помимо этого, мне не удавалось заметить никакого движения, даже ветер не шевелил кроны деревьев.

Утес терпеливо ждал, пока я выберу, чем заняться дальше. Его спокойствие помогло мне решиться: если мой конь не видит поводов для тревоги, значит, возможно, чувства меня обманывают. Я потянул его за поводья, и мы углубились в лес.

На первый взгляд все выглядело мирно. Ровную снежную поверхность покрывали кочки, насыпавшиеся с ветвей, и следы кроликов. Мы с Утесом медленно поднимались вверх по склону. Снег был глубоким, доходя мне до колен, а кое-где даже до бедер. Кроме птиц, в лесу не было видно других живых существ, но меня не оставляло ощущение слежки. Несколько раз я останавливался и оглядывался назад. Я уже жалел, что у меня нет оружия получше древнего ружья. Я почистил его, содрав слой ржавчины, но уверенности в его способности выстрелить, не говоря уже о точности, у меня по-прежнему не было.

Наконец я заметил одинокую сухостоину. Она торчала выше по склону и была несколько крупнее, чем мне бы хотелось, но я решил, что смогу ее завалить и дотащить до дома хотя бы половину ствола. Дерево явно было мертво. Было похоже, что одна его сторона почернела от случайного удара молнии. Кора осыпалась со ствола, обнажив серебристо-серую древесину. Дерева будет более чем достаточно, чтобы восстановить запас дров, а сухое дерево будет хорошо гореть без лишней копоти. Я отбросил сомнения и побрел вверх по склону. Утес покорно следовал за мной.

Когда мы наконец добрались до дерева, я остановился перевести дух и прислонился к стволу. Сердце стучало у меня в груди, и, несмотря на холод, струйки пота сбегали по спине. Не снимая рукавиц, я зачерпнул пригоршню чистого снега и съел его, чтобы утолить жажду. И все это время я оглядывался по сторонам в поисках неизвестного наблюдателя. Я отвел Утеса в сторонку и стал думать, куда лучше будет свалить дерево.

От первого же взмаха топора на меня осыпался ворох сухого снега. Это повторилось со вторым и третьим ударами, пока ветви не освободились от своего груза. Утром я заточил лезвие, и оно глубоко вгрызалось в сухое дерево. Я высвободил топор, расставил ноги пошире и размахнулся снова. Лезвие вошло под углом к первой зарубке. Рывок, замах. В стороны полетели первые щепки. Я поднял топор для нового удара и отчетливо ощутил чужое присутствие за спиной. Боковым зрением я уловил какое-то шевеление, почувствовал движение воздуха. Я резко обернулся. Никого. Я повернулся в другую сторону. Ничего: ни взлетевшей птицы, ни очередного снегопада. Утес с усталым спокойствием стоял неподалеку, ни к чему не проявляя интереса. Показалось.

Так или иначе, сердце все еще отчаянно колотилось в моей груди. Я подышал глубоко, стараясь успокоиться, и снова взялся за топор. Я вложил в замах весь свой страх, и лезвие вгрызлось в дерево с такой силой, что мне пришлось его расшатывать, чтобы высвободить. Спустя полдюжины ударов щепки устилали снег, а мне удалось согреться и даже взмокнуть. Я продолжал трудиться, стараясь не обращать внимания на растущую уверенность, что за мной кто-то наблюдает. «Верь своему нутру», — часто повторял сержант Дюрил. Мне становилось все труднее пренебрегать собственным чутьем. Еще через десять ударов я выпрямился, резко развернулся и поудобнее перехватил топор.

— Я знаю, что ты здесь! — проорал я, обращаясь к окружающему лесу. — Покажись!

Утес поднял голову и удивленно фыркнул. Я стоял неподвижно, моя грудь тяжело вздымалась, взгляд метался по сторонам. Кровь стучала в ушах. Но я не видел ничего, что представляло бы для меня угрозу. Мой конь смотрел на меня с легким беспокойством. Я перевел взгляд на дерево. Оставалось еще более половины ствола.

Я стиснул зубы и вновь взялся за дело. В каждый удар я вкладывал весь свой немалый вес, и грохот разносился далеко по лесу.

«Бояться себе запрещаю!»

Я произнес эти слова нарочито строго, а затем с каждым новым ударом топора я повторял и повторял как заклинание.

«Прочь я не убегаю!»

И вновь, и вновь:

«Бояться себе запрещаю…»

Топор врубался в ствол, только щепки летели. При следующих четырех ударах я произнес эти слова громче и вскоре уже кричал с каждым замахом, вкладывая в него всю свою силу. Дерево содрогалось. Я