Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

исцелятся. Тем более нельзя было повернуть назад. Слишком много людей собралось для этого похода, слишком много надежд на него возлагалось. Отменить поход и с позором вернуться домой для них, нового поколения русских князей и воевод, означало бы признать свою никчемность. Вышло бы, что прав был свергнутый ими князь Олег Предславич, желавший мира с греками, – а они не правы. И что они силой вырвали у него власть над русью лишь затем, чтобы эту русь погубить и опозорить. Чем такой исход, куда лучше было бы погибнуть сразу и Ингвару, и всем его соратникам, возведшим его на киевский стол.

– Не успеешь оглянуться, как Предславич вновь в Киеве объявится и твой стол займет, – говорил Мистина. – Мне и сейчас-то об отце стыдно думать – как мы с тобой в первый раз без него на войну пошли, так и вляпались. Если возвращаться сейчас – я ему на глаза не покажусь, лучше в море брошусь.

– Свенельд с греками на море воевать не пробовал и с этим «Кощеевым огнем» не встречался никогда, – отвечал Ингвар. – Иначе предупредил бы.

– А греки-то, пожалуй, рады будут договор возобновить с Олегом – он с ними, я так слышал, воевать вовсе не хотел? – добавил Тородд.

– Мальфрид умерла, – негромко напомнил печальный Фасти. – У Олега больше нет жены из нашего рода. Ваши жены после такого позора все уважение потеряют. И мы потеряем Киев, останемся при том, что имел на Ильмене дед Тородд.

Трое ближайших родичей сидели вокруг Ингварова ложа; остальных выпроводили и затворили двери, чтобы на свободе от чужих ушей, даже ушей собственных хирдманов, откровенно обсудить положение дел. Поражение Ингвара в этом походе грозило погубить все то, ради чего он был затеян: не только мощь и славу, но само существование державы русов между Варяжским морем и Греческим. Державы, объединившей наследие нескольких правящих родов и приобретения нескольких поколений князей-воителей. Внуки Олега Вещего и сыновья Ульва из Хольмгарда останутся каждый при своем и сделаются добычей более удачливых врагов.

– Йотуна мать, а вот ведь Хельги обрадуется! – Мистина в досаде хлопнул себя по колену. – Тоже небось на киевский стол полезет. Одна надежда, что они с Олежкой между собой за дедово место передерутся. Олежка познатнее родом, а Хельги побойчее сам.

– Чтоб его там тролли взяли! – буркнул Ингвар.

К своей встрече Ингвар и Мистина уже знали, что о судьбе Хельги Красного ничего неизвестно по обе стороны пролива. И, что куда хуже, ни с одним из них не обнаружилось Эймунда. Плесковская рать оказалась в Босфоре разорвана на две части; при основном войске плесковичей нашлось около сотни, под началом чудского старейшины по имени Искусеви, но и они не знали о судьбе своего воеводы. Оставалась слабая надежда, что он все-таки прорвался за строй хеландий и ушел вперед вместе с Хельги.

– И если мы еще без Эймунда вернемся… – все же сказал Мистина.

Глядя друг на друга, они с Ингваром думали одно и то же. При мысли об Эймунде оба видели перед собой яркие голубые глаза, так похожие на глаза княгини. Эльга не говорила им, мужу и зятю, никаких слов вроде: «Берегите его» или «Поручаю его вам». Семнадцатилетний Эймунд был взрослым мужчиной, подготовленным к походу настолько хорошо, насколько это возможно для здорового парня высокого рода. Поручать его старшим, будто дитя, означало бы оскорбить и его, и род Олегов, и Плесковскую землю.

Но если они вернутся без него, не привезя добычи и славы, способных утешить княгиню в потере брата… Мало у какой сестры найдется настолько великодушное сердце, чтобы не обвинить вождей похода, хотя бы молча.

И недаром же богини судьбы – женщины, что у славян, что у норманнов. Кого покинула удача, от того и жена может улететь белой лебедью за оконце…

– Пока жив, я не отступлю от того, чего добился! – отрезал Ингвар. – Я не стал бы разворачивать войско назад, даже если бы некому было меня заменить. Умер бы прямо в лодье, но в походе! Но у меня есть вы, братья. Мы еще дома все решили. Ты, Свенельдич, возглавишь поход вместо меня. На Царьград не пройти, так идите дальше на восток.

– А ты куда? – спросил Фасти. – До Киева-то в обратный путь вдвое больше времени займет, чем мы сюда добирались.

Такой путь раненому князю было не одолеть.

– Спасибо царю Симеону, тут Болгарское царство под боком, – улыбнулся Тородд.

– Но Петр – союзник Романа, – напомнил Фасти. – И зять в придачу.

– По пути сюда он нас не трогал. Даже ради брата родного из своего Преслава носа не высунул.

– По пути сюда нас было полных двадцать тысяч, все мы были живые и здоровые. А тут Ингвар поедет раненый, да с ним другие раненые – так ведь? А дружины ты сколько хочешь взять с собой?

Чтобы перевезти чуть меньше сотни раненых, требовалось не менее двадцати лодий. А значит, не менее четырех сотен здоровых отроков, способных сидеть на веслах. Столько людей у Ингвара здесь, на Иероне, нашлось бы, но обнаружились новые трудности. И чтобы разрешить их, братья созвали всех бояр.

Выйти назад в море на тех лодьях, что стояли у причала, русы не могли – их не пропустили бы хеландии. Оставалась лишь возможность забрать людей тем же путем, каким сюда попали Тородд и Мистина – через морское побережье к западу от Боспора Фракийского. И темной ночью увезти на запад, моля богов, чтоб греки вовсе не поняли, что произошло, и не снарядили погоню.

– Ну, братья и дружина! – усмехнулся Мистина, окидывая взглядом удрученные сложной задачей лица – частью с опаленными бородами и красными пятнами ожогов, с засохшей коркой от Колояровых мазей. – Пустим шлем по кругу, и давай каждый кидай ума, сколько есть. Авось вместе и надумаем что…

* * *

Шло новолуние, с ясного неба светили только звезды. Море казалось угольно-черной бездной. Русы радовались темным ночам, но греки их проклинали. Зная, что скифское войско стоит совсем рядом, патрикий Феофан не находил покоя. С приближением ночи ему начинало мерещиться, что из тьмы уже подкрадываются скифы на своих лодках – десятках, сотнях! – вооруженные копьями, топорами, железными крючьями, чтобы закинуть их на борт хеландии и лезть, лезть будто муравьи – сотнями, тысячами… Русы славятся своим умением захватывать корабли на воде. Это они и намеревались сделать в тот день в проливе, пока на них не обрушился «влажный огонь». И если в темноте дозорные не сумеют скифов заметить вовремя – у тех может получиться. Поэтому патрикий Феофан приказывал по ночам не зажигать огней на судах,