Спецназ Его Императорского Величества - Владимир Куницын

Свежевыстроенная по последнему слову фортификационного искусства бобруйская крепость рассчитывалась на двадцать пять тысяч человек. Триста пятьдесят ее орудий представляли серьезную силу. Но у построившего крепость генерала Игнатьева было только восемь тысяч человек, зато запаса пороха и провианта на год. Взяв на себя обязанности военного губернатора, он обеспечил на каждой станции по пятьдесят подвод, что ускорило движение армии Багратиона почти в два раза. А главное — это переправа через Березину по мосту, не теряя времени и сил, которых русским и так не хватало.

Петр Иванович уходил из Бобруйска с чувством глубочайшей признательности к отважному генералу, которому выпало на этой войне оборонять крепость, только что им же построенную.

Князь Багратион сделал для него все, что мог — оставил расчеты четырех батарей для обучения строителей крепости артиллерийскому делу да пожелал удачи от всей души. Настоящая искренность напрасно не пропадает, как не пропало и пожелание Багратиона. За всю войну Наполеон так и не смог взять крепость. А двадцатитысячную армию держать около нее приходилось постоянно.

Второй же Западной армии предстоял еще длинный тяжелый путь. Жером отстал, но после перехода Березины на пути лежал Днепр, и Багратион повернул на Могилев, надеясь, что Даву не успеет. Но напрасно — французский маршал читал карту войны не хуже Багратиона и опередил его.

Русским пришлось снова повернуть, и армия вышла к Днепру верстах в шестидесяти южнее Могилева, у Нового Быхова.

Навстречу Даву на север вдоль реки Багратион отправил корпус под командованием Раевского с приказом атаковать, а сам начал наводить переправу.

— За Россию, за царя!

Громкий голос Раевского, казалось, перекрывал грохот артиллерийской канонады. Генерал шел туда, где под градом французских пуль смялась линия пехотинцев. Оба сына шагали рядом — справа и слева.

Можно быть умным командиром или не очень. Можно быть отважным или безрассудным. Можно быть заботливым к солдатам или придирчиво строгим. Генерал Раевский был любимым командиром, потому что сочетал в себе ум, отвагу и заботу о людях. Вместе с ним поднимались и шли на передовую линию даже дважды раненые нижние чины. Обгоняющая людская масса оставила командира корпуса позади, заткнув появившуюся брешь, вытесняя французов.

Доминик разочарованно оторвал взгляд от прицела — столь неожиданно появившийся в зоне обстрела генерал исчез в массе мелькающих мундиров.

Неожиданное столкновение с русскими не позволило Левуазье использовать что-нибудь, кроме старого надежного штуцера. Несколько выстрелов были крайне удачны, среди жертв оказался даже полковник. Но основная цель — Багратион — так и не появилась.

— Его, видимо, не было с атакующими — это просто авангард русских.

Маршал Даву относился к личному представителю императора намного лучше, чем Жером, но без тени заискивания. К тому же маршал, несколько лет возглавлявший центр разведки, знал явно больше других приближенных императора.

— Завтра, капитан, сюда подойдут главные силы багратионовской армии. Я уже отдал приказ об укреплении позиций. Русские никуда не денутся — им нужен Могилев, чтобы переправиться через Днепр. Завтра Багратион будет атаковать. Надеюсь, это облегчит выполнение задачи, которую поставил вам император.

Но Даву ошибся. Отчаянная атака корпуса Раевского оказалась отвлекающим маневром. Лишь только стемнело, русские войска бесшумно снялись с позиций и ускоренным маршем двинулись к Новому Быхову, где Багратион уже переправлял войска через Днепр.

Только ближе к полудню следующего дня французы поняли, что атаки не будет, противник исчез, а вместе с ним исчезла и последняя надежда разгромить армию Багратиона, выскользнувшую из мышеловки. Время безнадежно упущено.

Обычно спокойный, немногословный маршал с обидой в голосе на «неправильные» действия противника говорил Доминику:

— Скоро уже пятнадцать лет будет, как мы с ним воюем. И нет никакой возможности угадать, что он выкинет завтра.

— Не стоит так огорчаться, господин маршал! Что случилось, то уже случилось.

— Меня огорчает, что во французской армии, кроме императора, нет таких полководцев, как Багратион!

— Тогда вас должно порадовать, что и в русской армии такой только один.

— Вот здесь вы правы, капитан! — усмехнулся Даву. — Что теперь делать собираетесь?

— У нас нет выхода — мы идем вслед за русскими. Поможете немного с экипировкой?

— Все, что потребуется, капитан!

Глава седьмая

СМОЛЕНСК

Карета, запряженная четверкой лошадей, выехала из Могилева, взяв курс на Витебск. Театральная примадонна мадемуазель Катрин покидала город. Война есть война, публике не до развлечений, когда грохочут орудия. Труппа, собранная из гастролирующих актеров-профессионалов, разъезжалась. Деревянное здание, возведенное над Днепром еще тридцать лет назад по проекту архитектора Бригонзи в честь посещения города Екатериной II, оставалось пустовать в сезоне тысяча восемьсот двенадцатого года.

Вместе с мадемуазель уехали личный гример, кучер и слуга. Катрин, направляясь в столицу через Витебск и Псков, полагала, что именно там ей будет легче найти применение собственному таланту. Хотя офицеры французской армии наперебой уверяли, что все наладится уже к осени и ей абсолютно не нужно бояться войны. В их лице она лишь приобретет новых поклонников. Однако мадемуазель решила бесповоротно, и карета выехала из города.

Проехав чуть больше десяти верст, экипаж неожиданно свернул на неприметную лесную дорогу, которая уходила на восток, и должна была вывести скорее к Смоленску, чем Витебску. Столь неожиданное решение можно объяснить взбалмошным характером актрисы, решившей ехать вместо Санкт-Петербурга в Москву, если бы не немаловажная деталь. Кучер повернул сам, не получив никаких указаний от мадемуазель. И можно сделать вывод, что он заранее знал этот странный маршрут.

После нескольких часов езды Катрин со спутниками остановилась на обед на большой поляне. Кучер распряг лошадей, слуга накрыл походный столик в тени высоких деревьев. Ветчина, французский сыр, хлеб, немного спелой клубники, бутылка «Бордо», холодная вода из родника — столь немудреный обед мог удивить любого, но слуги мадам, рассевшиеся около стола в вольных позах, изумляли еще больше. Никоим образом они не выражали той почтительности, какую принято оказывать госпоже. Впрочем, наблюдавшие из кустов за путешественниками люди, не страдали излишней осмотрительностью, больше рассчитывая не на ум, а на силу.