На скамейке возле Нотр-Дам - Ирина Степановская

Я слушала.

– В тот день, – продолжал старик, – я работал целые сутки. Я очень устал, но был доволен. Мы поймали банду воров. Негодяи, они воровали у людей кошельки. Человек зайдет выпить вина. Расслабится. Или дамские сумочки, ну, вы понимаете. У моей матери тоже однажды украли кошелек. И вот мы их поймали, и я как раз записывал все на бумагу. После этого их должны были отправить в тюрьму. Они были в чем-то похожи на нас, на сыщиков. Молодые, злые, наверное, тоже голодные. Разница была в том, что, если бы мы их не поймали, они бы пошли ужинать в ресторан, а мы, голодные, отправились бы домой. Но, к несчастью, мы их поймали. Мы бежали за ними по улицам. Взбирались на лестницы. Прыгали вниз – все было, как в кино… – Он замолчал.

– Но все-таки что же было дальше?

– Приехал офицер из гестапо. Он хорошо говорил по-французски. Спросил у меня, кого мы задержали. Я объяснил. К несчастью, один из этих воров украл бумажник и у кого-то из немецких офицеров. И сейчас этот бумажник лежал на моем столе в качестве доказательства.

– Сколько человек вы задержали? – спросил меня офицер.

– Пятерых, господин офицер, – ответил я.

– Я заберу их с собой, – сказал он, и тон его был такой, что я не посмел ему возразить. Я подумал, что, может быть, они хотят провести собственное расследование. Что-нибудь в таком духе…

Мне показалось, что я догадалась, что будет дальше.

– Они привезли арестованных вот сюда, – старик показал на то место, которым я любовалась полчаса назад. – К стене собора. Быстро зачитали обвинение на двух языках – по-немецки и по-французски и расстреляли здесь всех пятерых.

Мы долго молчали. Старик смотрел на стену, и я не сомневалась, что он снова видит эту картину.

– Печально, – сказала я наконец. – Но при чем здесь вы? Не вы же их расстреливали?

Старик помедлил с минуту, потом посмотрел на меня.

– Французы меня ни в чем и не обвинили. Но русские, все, кого я знал и кому стала известна эта история, отвернулись от меня. Моя невеста, русская, из Москвы, не захотела за меня выйти. И даже спустя много лет они не хотели со мной разговаривать.

– Всю жизнь? – Это не укладывалось у меня в голове.

– Да, всю жизнь.

– Но ведь вы были ни в чем перед ними не виноваты?

Он вздохнул и потер лоб.

– Не знаю, мадмуазель.

– И вы прожили свою жизнь, все время думая об этом?

– Нет, сначала я тоже обиделся на них. Не думал, не вспоминал. Женился на француженке, переменил свою фамилию на ее, завел друзей среди французов, из полиции ушел. Жизнь опять кипела вокруг. Но вот выросли дети, умерла жена. И я теперь опять хожу к этой стене. Те парни, они, конечно, были виноваты. Но вот их давно уже нет, а я есть. Но я не могу сказать, что я счастлив, что прожил свою жизнь, а они нет.

Я не знала, что ответить на это.

– Я стал ходить в русскую церковь, искать знакомых. Молодые, такие как вы, не хотели меня слушать. У всех свои дела. Ровесников почти не осталось. Но те, кто есть, до сих пор не хотят разговаривать со мной.

– А вы пробовали им все объяснить? – спросила я.

– Пробовал. Они оскорбили меня.

– Как?

– Не пригласили отметить День Победы.

И я не поняла, что мне лучше сделать – начать хохотать над ним или заплакать.

Мы посидели с ним еще. Я замерзла. Уже наступил вечер.

– Зачем вы мне все это рассказали?

Он пожал плечами:

– Я всем это рассказываю. Всем, кто захочет меня слушать.

– Но зачем? Вам хочется услышать, что вы невиновны?

Он пожевал губами и будто подтвердил нараспев:

– Да, это тоже имеет место… Но главное не в этом.

– А в чем?

– Я прихожу сюда смотреть в прошлое. И, когда я снова это вижу, я чувствую себя молодым. Это отвратительно, мадемуазель, но это так. Мне жалко тех пятерых. Я мечтал бы что-нибудь исправить. Даже их не поймать. Но все-таки прихожу я сюда, потому что люблю в себе это ощущение молодости.

Я хотела сказать: «Вы – эгоист», но проглотила слова на вылете из моего рта. Я вспомнила одновременно всех – Лену и Мари, своих собственных родителей, свой город и толпы людей, его населяющих, и ЕГО – такого далекого теперь, такого несправедливого ко мне. А я разве не эгоистка?

– Дай Бог вам здоровья, – сказала я старику и встала со скамьи.

– Гезеточку не забудьте! – вежливо попросил он. Я отряхнула газету, рагладила, свернула и подала ему.

– Спасибо, мадемуазель!

– Вам спасибо, месье!

Он удивился и совсем каким-то другим, вполне старческим и даже комически-театральным жестом приставил ладошку к уху:

– Простите?

Я повернулась и быстро пошла вдоль Нотр-Дам по набережной. Уже было совсем темно. Не знаю, кого мне сейчас хотелось увидеть, мне кажется, всех, из тех людей, кого я здесь знала – Лену, Мари или даже Валерия, и каждому из них я могла бы сказать, что люблю его.

Серж Валли и не предполагал, что между ним и Леной вполне возможна связь. Не романтическая, в том смысле, в каком она встречается чаще всего между мужчиной и молодой девушкой, испытывающей нечто, что правильнее называть по старинке «томлением чувств», а самая натуральная, искрометная, насыщенная плотским желанием связь, тем более яркая, чем меньше у любовников времени и больше запретов. Серж любил свою жену, любил детей и свою работу. Он был доволен жизнью. И при всем при этом ему все-таки чего-то не хватало для полного счастья, как вполне обычному человеку – только натуры ограниченные считают себя во всем счастливыми. Лена считала, что любит Валерия, но в то же время чувствовала неполноту и некоторую странность их отношений. Она это приписывала суховатому характеру своего жениха, возрасту и пережитой трагедии. Трудно жить на свете чувствительным людям: блеск чьих-то глаз, мечтательное выражение лица, смутная улыбка могут свести их с ума в самый, казалось бы, спокойный период жизни. И если Ленин парижский период спокойным было назвать нельзя, то Валли был спокоен и занят лишь умственно, но не сердечно.

Эта русская девушка странно его разволновала. Как человек воспитанный, сдерживаемый дисциплиной и моралью, он не думал о ней напрямую как об объекте вожделения и удовлетворения плоти, но он не мог отогнать от себя воспоминания о ее лице, ее улыбке, ее голосе и даже смешной французской речи. И еще эта девушка во время поездки в машине выказала перед всеми странный запал чувств, а это было так непохоже на французских девушек. Делай, что хочешь, думай, как хочешь, а я буду делать и думать, как я хочу. Если наши мысли и чувства совпадают – мы пойдем вместе. Если же разойдутся – то каждому своя дорога – вот девиз большинства французских пар. Но Лена была русской, а про русских недаром говорят, что они какие-то другие люди. Вот и сейчас эта девушка не делала ничего особенного – она молча сидела рядом с ним в машине и блестящими глазами смотрела вокруг. И он видел – она не думает ни о себе, ни о нем, она наслаждается Парижем, и те улицы и дома, которые Серж видел десятки раз, становились для него по-новому прекрасными.