Под покровом небес - Евгений Сергеевич Калачев

поблек, укрылся зонтами и посылал все новые и новые партии горожан в деревню на уборку урожая.

Наступал обычный день, в шесть часов по радио загремел гимн. Проехал, протяжно завывая, первый троллейбус. Вслед за ним, словно кузнец на далекой наковальне, застучал трамвай. Зажурчали водопроводные трубы, захлопали двери подъезда, закашлял за стеной сосед. И слились постепенно все звуки в монотонный гул проснувшегося от сна миллионного города. Дождь, отступивший было перед рассветом, опять затеял свою нудную песню, приглушая тона, звуки и настроения.

На лоджию серого девятиэтажного дома вышла пожилая женщина. Она глубоко вдохнула насыщенный дождевой пылью воздух, поправила седые взлохмаченные сном волосы и посмотрела на мутную воду Оми, по которой медленно к Иртышу плыла полузатопленная металлическая лодка. Потом перевела взгляд на двух женщин, собирающих на газоне у дома шампиньоны. И вздохнула от того, что после них грибов сегодня уже не будет, и что на улице дождь, и чья-то лодка плывет, а весной хозяин скажет, что украли, и что руки болят, и что пятый год живет у нее племянник. Она нахмурилась так, что на переносице и у рта образовались глубокие складки, которые превратили ее в старуху. Она вдруг засуетилась, разворачиваясь к двери, но замерла, услышав новый звук. Мелодично и неожиданно звонко для такой погоды заиграли часы на старой башне.

— Дон-н-н! — Звук плыл над двухэтажными купеческими белыми зданиями, в которых разместились бесчисленные конторы и магазины.

— Дон-н-н! — Звук плыл над ухоженными островками-скверами, вытянувшимися по обоим берегам Оми.

— Дон-н-н! — Звук плыл над мостами, фонарями, мокрыми зелеными крышами и ударялся в железобетон дома, стоявшего у реки.

Женщина посчитала. Часы отбили семь раз. Она вернулась в квартиру, но балконную дверь не закрыла. Холодный воздух, отбрасывая тюлевую штору, ворвался в комнату, где на неразобранном диване спал племянник. Племянник стал натягивать одеяло на голову. А тетка заворчала:

— Борька, вставай. Проспишь все на свете.

Шаркая тапочками, она прошла на кухню. «Всю жизнь моталась по чужим углам, думала: хоть на старости лет спокойно поживу, а тут… Как все надоело!» — Она зло звякнула крышкой кастрюли.

Борис, откинув одеяло, резко вскочил. От холода он съежился и поспешил в ванную, где лихорадочно начал крутить ручки крана, глуша шумом воды ругань в свой адрес.

«Когда это кончится?» — Он заскрипел зубами и вдруг беззвучно рассмеялся, увидев в зеркале перекосившееся от злобы лицо.

— Смешно, даже самому смешно, — сказал он вполголоса и стал наполнять ванну. Вода была мутной. Борис засомневался: стоит ли ложиться в ванну? Решившись, вылил под струю воды колпачок ядовито-зеленого хвойного шампуня.

Выйдя из ванной, Борис подошел к большому зеркалу, висевшему на двери кладовки, в коридоре, и стал причесываться.

— Смешно, — повторил он и провел расческой по рыжеватым, как медная проволока, усам.

Вода на кухне стихла.

— Чего? — спросила тетка.

— Доброе утро, говорю! — громко сказал Борис.

— А… доброе, — ответила тетка.

Борис прошел на кухню и сел за стол. Тетка налила чаю, достала из холодильника халву, из шкафа печенье, поставила перед ним.

За окном моросил дождь, отчего утро казалось вечером. И все, что было на улице: старая развесистая верба с жалкими остатками узких листьев, и автомобили, как в полудреме катившиеся по асфальту, и сам асфальт, весь в лужах и опавших листьях, — все казалось серым, тоскливым и умирающим.

— Сегодня на дачу не поеду, — глядя в окно, сказал Борис.

— Твое дело. Может, к дочери съездишь? Макулатуру увезти надо, — сказала тетка.

— Хорошо, — задумчиво ответил Борис.

— А то учительница жаловалась: все родители по двадцать килограмм сдали, а Таня всего два.

— Хорошо, увезу. А вообще-то она молодец, что сама…

Тетка с грохотом отодвинула табуретку, схватила со стола грязную посуду и со звоном поставила ее в мойку:

— Бедная Танечка! Никто тебя на любит.

Борис вскочил, уронив ложку на пол, хотел что-то сказать, но лишь махнул рукой и закрылся в ванной. Плеснув пригоршню холодной воды в лицо, он немного успокоился, вытер лицо полотенцем, вышел из ванной, быстро оделся, взял сетки со старыми газетами и молча открыл входную дверь.

Быстрым шагом Борис дошел до остановки. Дождь лить перестал, но подул резкий северный ветер. Он сушил асфальт и намокшую одежду прохожих. Серое небо начали прорывать белые пятна кучевых облаков. Завывая и окатывая тротуар из большой лужи, подъехал переполненный троллейбус. Борис успел ухватиться за поручень. Дергаясь, троллейбус тронулся с места. Закрывающаяся дверь, которая складным углом толкала его в спину, помогла втиснуться в салон. Здесь пахло прелой одеждой, духами, потом и табаком. На сетки с макулатурой, которые Борис держал в одной руке, кто-то сел. Узкие ручки врезались в ладонь. Борис терпел и думал о дочери: в последнюю встречу перед каникулами голос его предательски дрогнул, и дочь, почувствовав это или вспомнив, как они жили вместе, вдруг расплакалась. Потом несколько дней у него ныло сердце.

Главное, думал он сейчас, нужно сразу взять нужный тон. Поздороваюсь и спрошу, таинственно улыбаясь: «Как ты думаешь, Таня, что я тебе тут принес?» Она сделает удивленными глаза и притворится, подхватив игру: «Не знаю»…

Троллейбус остановился. Борис, спрыгнув с подножки, вытянул сетки. Ветер стих, и опять заморосил дождь. Борис заспешил, прыгая через лужи, и хоть школа была недалеко от остановки, он все же изрядно намок. Но, открывая дверь, он думал о том, что среди ревущей, проносящейся мимо него толпы школьников, одетых в одинаковую форму, он не узнает свою дочь. А она, постеснявшись и отвыкнув от него, сама не подойдет. И только на уроке, отвечая, вдруг на мгновение запнется, вспомнив растерянное лицо своего отца.

В школе Борис встретил тетку. Немного удивился. Она была в длинном коричневом плаще, который волочился чуть ли не по полу. В руках она держала тряпичную самодельную сумку, из которой торчали бурые листья.

— Вот решила цветок привезти. Учительница в прошлый раз просила, — сказала она и заулыбалась, заглядывая Борису в глаза. Борис отвел взгляд и увидел дочь, идущую по коридору.

— Я на автобусе ехала, поэтому раньше тебя здесь оказалась, — сказала тетка.

Борис повернулся к дочери:

— Здравствуй, Таня.

Тетка тоже повернулась:

— Здравствуй, Танечка!

— Здравствуйте, — ответила девочка и поправила красную повязку на руке.

— Дежуришь? — спросил Борис.

— Да. — Дочь смущенно улыбалась.

И вдруг, вспомнив, Борис наклонился к ней и таинственно, как ему показалось, произнес:

— Таня, как ты думаешь, что я тебе тут принес?

Дочь быстро взглянула на сетки и, улыбаясь, сказала:

— Макулатуру. Но уже поздно. Сегодня все увезли…

В классе пожилая учительница в сером костюме старательно выводила на доске: «Сегодня