«Аристократ» из Вапнярки - Олег Фёдорович Чорногуз

за массивным шведским столом из карельской березы, отделанным под мореный дуб, и думал о том, что в последнее время вошли в моду всевозможные заменители. Несмотря на то, что в душе он против экспериментальных опытов с ежами и ондатрами, но уже настолько заразился научными теориями Ховрашкевича, что не мог не думать. «И действительно, почему бы не вывести такую ондатру, мех которой по своим качествам стопроцентно приближался бы к естественному, а снаружи — к искусственному? Ну, пройдет еще лет пять-десять — и кому будет нужна шапка из настоящей ондатры? Все потребуют гибридов. Народ пошел разбалованный. Как же тогда сбывать натуральный товар, когда уже сейчас требуют хорошего натурального меха, но под элегантную искусственную замшу? Придется подстраиваться под дух будущего», — перспективно думал Ковбик, не спуская глаз с папки, под переплетом которой должна была рождаться его диссертация на тему: «Влияние дубовых полок на моль во время хранения шапок из натурального меха и гибридов в открыто закрытых складских помещениях».

Сидалковский Стратон Стратонович, казалось, не замечал. Это была манера Ковбика: испытать посетителя, дать ему почувствовать свой вес и авторитет. Особенно того посетителя, которого ты хоть немного знаешь.

— Я вас сердечно поздравляю! — сказал Сидалковский.

— И я вас тоже, — ответил Ковбик и потянулся к графину с водой.

«Видно курит, — подумал о нем Сидалковский. — Ковбик гасит жар своей души, как остатки вчерашнего очага».

— Вы, надеюсь, меня узнали? — спросил Сидалковский после того, как Ковбик сделал четыре глотка — три длинных и один короткий, но затяжной.

— Еще бы: граф Сидалковский!

— Евграф, — поправил Сидалковский.

— Думаю, вам «граф» больше подходит…

— Так меня величали на флоте…

— А где служили? Где плавали?

— Да всех портов не перечесть, — Сидалковский сел и заложил ногу на ногу.

— А все же? — поднялся из-за стола Ковбык.

— Генуя, Венеция, Одесса…

Ковбик понимающе улыбнулся. Сегодня он был в настроении.

— И что вас привело к прозаическому Кобылятину-Турбинному?

— Попутный ветер и записка Славы Мурченко…

— М-да! Слава говорил! Говорил! Мы вас давно ждем. Все наукой занимаются, а бонитовать книги некому. Как там наш доблестный комсомолец? — Ковбик свернул записку Мурченко трубочкой, даже не заглянув в нее.

— Спасибо, ничего, — на правах Славиного приятеля ответил Сидалковский. — Все хорошо. Работает…

— Вы мне скажите, Сидалковский, такое…

Сидалковский насторожился и под взглядом Ковбика неожиданно встал. Теперь он сам себе напоминал телеграфный столб на танцплощадке. Не знал, куда девать руки, взгляд из Ковбика почему-то перескочил на его массивное пресс-папье, похожее на детские качели, потом на букет остро отточенных разноцветных карандашей, на кучу газет и журналов… Слева от Ковбика на столе в виде буквы «П» сидели, как сидели, как три маленьких телефона: голубой, красный и зеленый. Они, казалось, ежесекундно готовы были подпрыгнуть и, набросившись на посетителя, зарычать. Все это создавало удручающую атмосферу, и у посетителя, проникавшегося к хозяину особым уважением, неожиданно повышалось давление.

— Да садитесь! Не торчите перед глазами! — Ковбик, как все низкорослые, в душе недолюбливал долговязых. Они в нем сразу вызвали какую-то нездоровую зависть и неприязнь. — Садитесь! — Стратон Стратонович воткнул сигарету в мундштук и черкнул зажигалкой. С нее брызнули бенгальские искорки, но огня не было. — Мадет Одесса, — пробасил Ковбык и полез в левый карман, вытаскивая оттуда спички. — Это маде ин Белоруссия. Выгодно, удобно, надежно. — Сигарета задымела. — Так вы мне скажите, а как вы втесались в члены польской делегации?

— Ехал в одном купе с ними. Вышел — приняли за члена делегации. Жертва стандарта, — Сидалковский опустился на стул, но уже не как обвиняемый перед следователем.

Ковбику понравилась откровенность Сидалковского, и он тоже, как говорится, пошел ва-банк:

— Анонимок не пишете?

— Хороший почерк не позволяет, — усмехнулся Сидалковский. — Боюсь почерк анонимками испортить.

— Гм, — мурлыкнул любимый Ковбик. — Может, и так. О вашем почерке я уже наслышался. Славато рассказывал.

Ковбику Сидалковский понравился, но не сразу, поскольку у него два явных, на взгляд Стратона Стратоновича, недостатки: высокий рост и слишком много интеллигентности. Ни того, ни другого Ковбик не терпел. О росте мы уже говорили, а к «гнилым интеллигентам» (по его собственному выражению) у него была врожденная неприязнь. "Когда я гуси пас, оно сидело на ночном горшке и ему няни играли полонез Огинского", — постоянно говорил он.

Но Сидалковский, оказалось, тоже когда-то пас гуси, и лед на душе Ковбика начал таять — хоть лед еще не шел, но солнце уже пригревало. Особенно припекло оно, когда Ковбику показалось, что Сидалковский растерялся и даже собирался покраснеть. Стратон Стратонович это расценил положительно и сказал:

— Я не против. К работе можете приступать хоть завтра. Прописка есть?

— Нет, но через месяц будет, — уверенно ответил Сидалковский.

— Женитесь?

Сидалковский кивнул головой.

— Не вы первый, не вы и последний. Луну подожду. Ковбик ходил по кабинету и воображал себя выше, чем был на самом деле. Сидалковский взял у Стратона Стратоновича сигарету и для солидарности закурил ее с таким видом, что Ковбык подумал: «С сигаретой, как и с очками, она никогда не расстается».

— Простите меня за откровенность, но, мне кажется, вы очень скромны, Стратон Стратонович, — продолжал Сидалковский.

«Даю три балла за наглость, — сказал Стратон Стратонович сам себе и, усевшись, посмотрел на Сидалковского с усиленным вниманием: — Интересно, что она споет дальше?»

— Мне кажется, — продолжал Сидалковский, — из вашего кабинета можно сделать два. Вот тут, — он поднялся, подошел к стене и провел рукой, — надо поставить стену и отгородиться. Там, — показал он позади себя, — сделать приемную и посадить секретаря-принтера. Рядом с ней поставить три параллельных телефона. А то к вам врываются прямо с улицы, извините, как из перрона в зал для транзитных пассажиров. Вот как я, например…

— Это точно. Конюшня. Проходной двор, — вдруг завелся, как электровеник, Стратон Стратонович.

— Учреждение от этого коренным образом изменит свое лицо, — продолжал между прочим Сидалковский. — Наберет солидности.

Идея Ковбику понравилась.

— Где ты возьмешь ставку для секретаря-принтера? — разразился Ковбик. — Разве что не приму вас, зато воплочу в жизнь вашу идею. — Ковбик прищурился. У него было отличное настроение, и он положил себе пошутить…

Сидалковский не растерялся. «Шестое чувство — это не женщины, оно меня никогда не изменяет, — подумал. — Он на это не пойдет». А вслух посоветовал:

— Надо кого-то уволить. Кто-то не справляется с работой, кто-то чаще, чем нужно, болеет… Третий эпистолярный стиль совершенствует на анонимках…

Последние слова Сидалковского попали прямо в цель. В «Финдипоше» вообще почти никто никогда не болел. Но когда такое случалось и кто-то осмеливался не явиться на работу, Ковбик на следующий же день говорил:

— С такой грязью — и больной?