Корона Героев - Робин Маккинли

Тропинки для них не нашлось, но они снова углубились в предгорья, подальше от ровной дороги, по которой Арлбет с войском ходил к Нирлолу и которую любой народ, следующий по своим законным делам, выбирал с целью обогнуть восточный край Эйрдтмара. Аэрин не хотелось столкнуться с кем-либо, способным рассказать о ней в Городе, и уж тем более оказаться перехваченной поисковым отрядом.

Наконец они прибыли в закрытую долинку в горах, небольшую и ничем не примечательную, каких много, плотно заросшую густой лиловой травой лолор, которая в Городе не встречалась, и с разбросанными по ней немногочисленными деревьями. Они остановились на закате, и Аэрин, завидев валун, годный послужить сажальным камнем, сочла лощину подходящим местом для ночлега. Но она не попыталась спешиться, а Талат остался стоять, насторожив уши, не интересуясь роскошной лолор, хотя обычно предпочитал ее всему остальному. Пока солнце садилось, Аэрин казалось, будто свет не уходит до конца, но, может, это светилась ее лихорадка. Талат оглянулся через плечо на хозяйку, и колено Аэрин словно по собственной воле направило коня к Горам — снова на восток. И Талат мигом отыскал скрытую тропу, начинавшуюся на краю долины.

Вскоре путь резко пошел вверх, и Аэрин забеспокоилась о левой ноге Талата. Но стоило ей попытаться соскользнуть с его спины, чтобы пойти рядом с ним, конь принимался шарахаться, прижимаясь боком к тесно растущим вокруг них деревьям, и она сдалась. Он был прав. От крутого подъема она снова закашлялась. Талат шел медленно и все четыре ноги ставил на землю ровно, а Аэрин сосредоточенно цеплялась обеими руками за луку седла и старательно дышала. Последнее время для вдоха и выдоха требовалось сознательное усилие, ибо ее легкие предпочитали оставаться в неподвижности.

К рассвету она уже бредила от лихорадки, высоты и усталости. Недолгий сон мало помог, ведь тихо лежать на земле куда проще, чем цепляться за качающееся седло. А Талат все пробивался вперед, по плечам его катился пот, хотя в воздухе стояла прохлада. Аэрин отпустила седло и зарылась холодными пальцами в его гриву в надежде согреть их.

Внезапно земля выровнялась. Талат недоверчиво остановился, упершись всеми четырьмя ногами, затем двинулся вперед. Деревья расступились перед ними, тайная тропа, которой так преданно следовал Талат, стала явной, и в конце последнего короткого ее отрезка показался небольшой открытый двор, окруженный колоннами, и громадное здание серого камня. Талат вошел во двор и остановился. Аэрин выпутала руки из гривы и уставилась через его влажное плечо на землю, прикидывая, не спешиться ли. И тут рядом возник высокий светловолосый человек. Аэрин встревожилась было, ведь она не видела и не слышала его приближения. Но Талат оставался безмятежен, и она узнала лицо из своих снов.

Человек снял ее с седла, и, когда его руки приняли ее вес, по лицу его промелькнул страх:

— Да услышат меня все боги… от тебя ничего не осталось.

Он понес ее в каменный дом, а она положила голову ему на грудь и ни о чем не думала. В сапогах с мягкой подошвой он ступал бесшумно. Шелест ее дыхания отдавался в зале, словно стайка пичуг била крылышками. Хозяин усадил ее в кресло с высокой спинкой в дальнем конце зала и взял кубок с маленького стола. Пристально взглянул на него, пошептал над ним, сказал: «Должно хватить» — и дал ей.

Как во сне, Аэрин приняла кубок, но даже двумя руками не смогла бы его удержать и расплескала бы питье, если бы хозяин с приглушенным восклицанием не кинулся к ней на помощь, обхватив кубок поверх ее рук. Ладонь у него была теплая, как грива у Талата, а кубок прохладный.

— Кто ты? — спросила она, глядя в склонившееся над ней нахмуренное лицо.

— Я Лют, — ответил он. — Пей.

Она послушно отпила первый глоток, как пила Текины отвары, когда была маленькая и температурила. Второго глотка она не помнила.

Аэрин проснулась, придавленная одеялами, на узкой кровати без полога. Кровать оказалась одной из вереницы таких же, расставленных бок о бок в длинном узком коридоре. Изголовья упирались в стену, а из расположенных на большой высоте узких окон лился на изножья солнечный свет. За кроватями виднелся узкий проход и дальняя стена, выше той, что с окнами, потолок между ними был наклонным. Сонно моргая, Аэрин разглядывала дальнюю стену. Гладкий серый камень, как и в остальной части Лютова дома. Или не гладкий? Аэрин села, откинула одеяла и нахмурилась. В сером камне проступали еле заметные рельефные изображения, но она не могла решить, что там изображено: мужчины с рогами, женщины с крыльями, деревья с внимательными глазами. Она снова моргнула — доверять зрению не приходилось уже довольно долго.

Лихорадка прошла. Аэрин чувствовала себя такой же слабой, как тогда, когда впервые доползла до ручья после смерти Маура, но счастливой — бездумным всепроникающим счастьем маленького ребенка. Она весело сразилась с окутывавшими ее одеялами, поднялась на неверные ноги и двинулась вдоль ряда кроватей, цепляясь за спинку каждой по очереди. Все они пустовали, и все, кроме ее, были аккуратно застелены грубыми темными одеялами, а подушки обернуты в гладкую темную ткань. Аэрин подошла к дверному проему и выглянула. Толщина стены делала проем темным, но большой зал за ним заливал яркий дневной свет. Высоко в двух продольных стенах громадного покоя были прорезаны окна, а сами стены были достаточно высоки, чтобы окна выходили на крыши коридоров-спален. И однако потолок над ними терялся в темноте.

Лют увидел ее и нахмурился.

— Тебе надо было бы проспать дольше.

— Нет, не надо. Я проспала ровно столько, сколько нужно. И чувствую себя потрясающе… — тут ей не хватило воздуха, и она прислонилась к косяку, — голодной. Я давно не испытывала голода.

— Почту за утешение. Но очевидно, я так до сих пор и не научился как следует варить простые сонные зелья. Лили было бы стыдно за меня. Тогда иди сюда и поешь.

Он смотрел, как она плывет к нему. Путь от двери в спальню до стола перед очагом, где сидел хозяин, казался длинным. Сомкнув руки на высокой спинке стула, за которым он стоял, Лют смотрел на нее, но не предложил помощи. Наконец Аэрин ухватилась за стол. Маленький изящный столик легко выдержал, когда она оперлась обеими ладонями на столешницу, ведь она была чуть плотнее тени.

Она взглянула на Люта снизу вверх и улыбнулась: улыбкой возлюбленной, сладкой и сияющей, — но адресованной не ему. Глаза ее смотрели на что-то невидимое, непонятное ей самой, и, однако, сердце у Люта екнуло так, что ему не понравилось. Он улыбнулся в ответ, нахмурившись еще больше, и она хихикнула — тихий постукивающий звук, словно мышиными лапками по каменному полу.