Хищная книга - Мариус Брилл

Итак. Теперь он кое к чему пришел. Ультра показал ему, как незаметно преследовать человека, как дать почувствовать слежку, но оставаться невидимым. Как повторять все движения объекта, а потом затеряться в толпе. Как пользоваться развернутой газетой, чтобы пасти объект в помещении. И все это было проделано превосходно, похвалил сам себя Питер. Только из-за досадного приступа легкой паники он вошел в один вагон с «Червонным интересом». Нет, в самом деле, а если бы Ультра перепутал вагоны и они ее потеряли бы? Конечно, как только он заметил в вагоне Ультру, он должен был выйти, но двери уже закрылись, и все они оказались заперты в одном вагоне. Потом она его узнала и набросилась на него, эта одуревшая сучка. Оправу очков помяла. Может быть, испортила ему перспективы и дальше участвовать в операциях. Еще один глоток «старых подштанников». Горькое пьют от горечи.

Сказать, что Барри тоже продолжал автономное существование, означало бы предполагать независимость и самоопределение, которых у него попросту не было. Но ведь если бы его существование зависело от того, думают ли о нем другие люди, он бы и вообще существовать не начал. Даже его родители думать о нем не думали на протяжении нескольких месяцев после своего свидания на заднем сиденье «форда», пока приступы тошноты не привели его мать в кабинет врача, где она узнала, какими тяжелыми бывают последствия легкомыслия — свыше трех килограммов весом.

Одиноко сидящий в раздевалке для персонала Барри отнюдь не хотел еще раз встречаться с Мерсией и стыдливо спрятался в душевой, когда заслышал ее шаги. Он то и дело порывался выйти из своего укрытия, но все не мог дождаться подходящего момента, поэтому вынужден был томиться, пока девушки не ушли. Конечно, ему надо было не теряться, а бесцеремонно прорываться к выходу, но без компании других кретинов ему как-то не хватало бесцеремонности. Барри стоял и слушал, и решил, что ненавидит их. Да, он ненавидел девушек. Барри вспомнил о школе, где в порядке вещей было ненавидеть девушек, и подумал, что тогда ему, может быть, последний раз в жизни было с ними легко.

Барри решил, что ему надо выпить.

— Освальд! — крикнула миссис О’Шейник из кухни, когда муж вошел в дверь. Мистер О’Шейник подумал, как бы ему хотелось быть плодом чьего-нибудь воображения и чтобы о нем на пару часиков забыли. Тогда он смог бы отдохнуть от существования.

— Сегодня четверг, — услышал он голос миссис О’Шейник, вешая свою шляпу, отдаленно напоминавшую шлем колониста, и размышляя, почему в наши дни вообше не носят шляп.

— Сюрприз в четверг вечером, — ворковала миссис О’Шейник. Прошло уже много лет с тех пор, как этот «сюрприз» действительно был сюрпризом. Может быть, все дело в том, что сейчас принято делать себе безумно дорогие прически, а в шляпе такой прической не пофорсишь.

— Я на кухне, — ворвался в его мысли уже чуть более требовательный голос. Разумеется, она на кухне, она была на кухне каждый четверг в течение последних двадцати лет. Но если задуматься о том, сколько тепла уходит из организма, когда нет шляпы, то не приходится удивляться, что столько народу зимой простужается.

— Я мою посуду на кухне, — раздался нетерпеливый призыв. Мистер О’Шейник помнил, как в 1972 году пришел в четверг вечером с работы, точнее, он заставлял себя помнить. Тогда миссис О’Шейник только что прочитала в первом номере журнала «Космополис» статью «Как удержать мужа». Там было сказано, что нужно сексуально раскрепоститься, надеть возбуждающий экзотический наряд и вместе с мужем дать волю своим эротическим фантазиям. Откуда ей было знать, что уже в следующем номере появится статья «Как найти себе мужа получше», а вскоре и статья «Кому вообще нужны мужья», тем более догадаться, что три этих дежурных заголовка будут появляться по очереди на протяжении следующих двадцати лет. По молчаливому уговору миссис О’Шейник терпела его «причуды» — собачьи ошейники и плетки — вечером в воскресенье. И все-таки не было недели, когда выполнение супружеских обязанностей в четверг не вызывало бы у мистера О’Шейника животный ужас.

Мистер О’Шейник тащился по прихожей. Конечно, существуют всякие там бейсбольные кепочки, но в приличном обществе они неуместны. В тот незабываемый четверг 1972 года миссис О’Шейник приветствовала его на кухне обнаженными ягодицами, по-юношески гладкими и упругими, подрагивающими чуть ниже подола крошечной черной юбки, так как посуду она мыла в наряде «французской горничной». Ее вытянутые напряженные ноги, прямые и стройные, слегка расставленные наподобие циркуля и упирающиеся в пол высокими каблуками черных туфель, ритмично подавались вверх и вниз в такт движениям рук миссис О’Шейник, которая не уставала надраивать керамическую миску стальной щеткой; и вид этих соблазнительно посверкивающих крепких ляжек вызвал у мистера О’Шейника такой выброс сексуального адреналина, что это стало сюрпризом для самой миссис О’Шейник, окончательно взмыленной вместе с остатками своей эротической спецодежды.

Но за двадцать лет еженедельных повторов сюрприз может несколько потускнеть. Двадцать лет — макароны и геморрой, воскресные пикники и дети, чесотка и целлюлит, а наряд горничной, ветшая, успел смениться десятки раз в калейдоскопе разнообразных оттенков черного — и все это наполняло мистера О’Шейника ползучим ужасом перед возвращением домой по четвергам. Уже проходя мимо шкафа на лестнице, он захромал от одной мысли о виде двух давно расплывшихся, мучнисто-белых, изрытых оспинами, варикозных окороков, угрожающе раскачивающихся в такт мытью грязной посуды. Со вздохом открывая дверь кухни, мистер О’Шейник поражался про себя, что береты с помпоном носили только тогда, когда шел снег.

Даже обо мне. В тот момент Миранда забыла даже обо мне. Впрочем, и я тоже не исчез. Не знаю, был ли это первый случай, когда я отсутствовал в ее мыслях, но в этот раз мне было намного больнее, а самое обидное — что вытеснил всех нас Фердинанд, который вызывал у меня растущую неприязнь. Мне пришлось болтаться в ее сумочке и слушать, как они переходят на омерзительно дружескую ногу.

Такси остановилось у его дома в Бейсуотере, и Фердинанд попросил таксиста подождать их, тем самым тактично развеяв любые опасения, которые мог внушать Миранде визит на лежбище незнакомого холостяка. Это он, а не я, назвал свои апартаменты «лежбищем холостяка», когда приглашал ее войти. Как-то старомодно и напыщенно — «холостяк». Думаю, это определенно что-то говорит о нем. «Добро пожаловать ко мне, — сказал он, — вот оно, это лежбище холостяка». А меня передернуло от бархатной слащавости этого человека, если не правильнее будет называть его «котом», потому что на морского котика на лежбище он все-таки не похож. По-моему, его слова прозвучали бы правдоподобнее, если бы он носил черную водолазку, вельветовые брюки дудочкой, курил смятую цигарку «Житан» и, для полноты картины, к месту и не к месту цитировал вирши битников.