Хищная книга - Мариус Брилл

Однако в силу моего всеведения мне хорошо известно, что мир продолжает вращаться сам по себе, что бы вы ни делали в попытке остановить его.

Разумеется, при нашем эгоизме мы иногда готовы поверить, что мир есть плод нашего воображения. Мы можем вообразить себе, будто бы он просто не существует, когда мы о нем не думаем. А в истории Миранды сейчас как раз наступил такой момент, когда она забыла обо всем на свете. Итак, Миранда направилась к турникету, сопровождаемая этим гипертрофированно мускулистым кретином с нелепым имечком Фердинанд Ксавьер.

Простите, я изо всех сил стараюсь не осуждать его, но учтите, пожалуйста, как мне трудно.

Она подошла к турникету и в блаженных грезах забыла о своих подругах, неприятностях и тревогах. Она ощущала только его близость. В этой ожившей мечте все фантазии превращались в реальность, и Миранда забыла о Троцком и гигиенических прокладках, о Флирте и Барри, даже о Мерсии. На ближайшие несколько часов своего экстаза она отправила их в чистилище разума, на склад забытых вещей. Эта темница памяти, где подследственные мелочи теснятся на одних нарах с репрессированными сожалениями и пожизненно осужденными воспоминаниями о минутах позора. Они загнаны в катакомбы забвения, но только и ждут момента повтора, аналогичного случая или ситуации, чтобы вырваться на волю и наполнить сердце человека стыдом за самого себя.

Итак, Мерсия в действительности не исчезла, когда Миранда перестала о ней думать. Она не пропала, не испарилась, не томилась в тюрьме забвения Миранды. Абсолютно не ведая, что потрясает самые основы солипсизма, Мерсия продолжала жить, дышать и злиться на мужчин. Она сохранила способность пудриться, краситься и думать.

И вот о чем она думала: о Миранде.

В раздевалке, поднеся к ресницам карандаш и глядя в зеркало, Мерсия не могла отделаться от мысли, что, будь все нормально, они с Мирандой давно бы переговорили, договорились, нашли бы общий язык — мужчинам на погибель. Ей начинало по-настоящему не хватать Миранды, такой благодарной слушательницы. В непривычном молчании Мерсия рассеянно накладывала тени на веки толстым слоем, пока не стала выглядеть как что-то среднее между пандой и актрисой немого кино. На мгновение ей почудилось, что она — Луиза Брукс. Она широко раскрыла глаза и прикусила край ладони, как делала эта звезда Великого немого, когда к ней приближалось какое-нибудь зло, чаще всего — мужчина.

Однако Мерсия начала уже осознавать и то, что главная неприятность, когда не с кем поболтать, — остается слишком много времени для размышлений.

Ничем не прерываемые мысли принялись неумолимо выстраиваться в логические цепочки, один тезис сменялся другим, создавая полное ощущение, что в конце концов цепочка умозаключений приведет ее к какому-то выводу. И вывод этот, безусловно, должен будет иметь какое-то отношение к Миранде.

Мерсия продела руки в рукава куртки.

Как все же нелепо, когда мужчины подают тебе пальто, как будто ты дите малое, а ты, конечно, никак не можешь попасть в рукава, потому что не привыкла, чтобы они были там, где их держат.

Выходная дверь.

Похоже, это делается специально, чтобы подчеркнуть, какая ты неуклюжая, потому что женщина.

Через полуосвещенный Второй этаж.

Разве «галантность» — это не просто набор сигналов, которые мужчины подают женщинам, чтобы показать, что они все еще главные?

Вниз по лестнице к служебному входу.

Но почему бы тогда не эксплуатировать это притворное смирение, не извлекать выгоду из этих насквозь фальшивых ритуалов?

Улыбнуться уборщице, уж конечно, это не мужчина.

Может быть, мужчины открывают нам дверь и подают пальто, потому что не способны на подлинную, искреннюю заботу.

Улыбнуться охраннику, который придерживает открытую дверь на улицу.

Следовательно, никак нельзя доверять «галантным» мужчинам, потому что все это ложь, одна показуха.

Окинуть презрительным взглядом приближающегося мужчину, который уставился на титьки.

Это фальшивое уважение, наглый обман.

Нахмуриться на мужчину, не отрывающего глаз от титек, глянув ему вниз на ширинку, коварно улыбнуться.

Им невозможно доверять.

Отлично, он шарит рукой по ширинке и покраснел, проехали.

Но Миранда попалась на этот галантный треп.

Дойти до метро.

Ее элементарно эксплуатируют Мальчик-грязный-пальчик и Флирт — мужчины, возомнившие, будто бы они точно знают, что ей всего-то и нужно, что обычный романтический флер.

Надуть губки на очкастого мужчину в очереди за билетами.

Ясно, что сейчас она очень уязвима.

Слегка коснуться бедром очкарика, скорее всего, эксгибициониста, вон он как вспотел.

И все же сейчас Миранде будет чуть легче принять горькую правду о мужчинах.

Подмигнуть ему; точно, даже очки запотели.

И пока Мерсия стояла в очереди, мысли о Миранде ее не отпускали, так что, когда она наконец добралась до автомата с его рядами кнопок, она уже не удивлялась себе самой, нажимая кнопку «Голдхоук-роуд».

Сходным образом, совершенно не подозревая, что потрясает самые основы эгоцентрической философии, Питер Перегноуз тоже не намерен был дематериализоваться только потому, что Миранде стало не до него. И точно так же, словно по команде свыше, он сел в следующий поезд до «Голдхоук-роуд», задумав самостоятельно обследовать дом, где живет девица Браун, ныне объект наружного наблюдения под кодовым обозначением «Червонный интерес».

Осмотрев снаружи обшарпанные стены дома, Питер поднялся на крылечко мимо спящего бомжа, чтобы проверить домофон. Поскольку до сеанса связи с Ультрой делать было нечего, он решил скоротать время в каком-нибудь баре неподалеку. Судя по всему, единственным вариантом был аляповатый паб в австралийском стиле, где он и обосновался с кружкой местного пива, не без юмора названного «Старые подштанники Брюса» или как-то в этом духе.

Питер долго приставал к Ультре, клянчил хоть какую-нибудь роль в операции, но теперь воспринимал все это как свое унижение. Инструкции ему были даны достаточно ясные, но противно все-таки получать их от человека, который на два десятка лет тебя моложе.

А ведь на его месте мог быть он сам, он мог бы быть не Ляписом, а Ультрой. Ему бы это удалось, если бы он поступил в Кембридж, а не в занюханный Политехникум Гулля, что удалось бы ему, если бы он лучше выглядел на собеседовании с этими высокомерными ублюдками преподавателями, что удалось бы ему, если бы он сдал выпускной экзамен по английской литературе, что удалось бы ему, если бы он удосужился действительно прочесть эту «Историю Тома Джонса, гаденыша» и «Хрюшку Доррит», что удалось бы ему, если бы он не был так занят, заклеивая свои надувные резиновые игрушки, чего бы он не делал, если бы его мамаша была чуть построже и заставила его учить уроки, что удалось бы ей, будь рядом его отец, что тому удалось бы, если бы мамаша его так не пилила, что удалось бы ей, если бы она вышла замуж за кого-нибудь чуть поумнее и чуть меньше пьющего. Все это их вина, заключил он — не в первый раз и даже не в двадцатитысячный, так как уже лет сорок упражнялся в поиске виновных. И всякий раз, когда он оставался наедине со своими мыслями, цепочка умозаключений вела прямиком к его родителям, потому что больше, в сущности, некого было винить за его несложившуюся жизнь. И Питер Перегноуз заглянул в лужицу пива, растекавшуюся от его кружки.