Кошмар: моментальные снимки - Брэд Брекк

Пищу подают в положеное время: вкусно, но съесть я могу немного.

Мы снова заправляемся на Гуаме, маленьком тропическом островке в южной части Тихого океана. Здесь страшно жарко, но есть гарнизонный магазинчик. А в нём можно купить крепкие напитки. По дешёвке, потому что на Гуаме на алкоголь нет пошлин. Всего лишь $1,15 за бутылку джина «Джилби» или скотча «Каттисарк». Я вытряхиваю в мусорный ящик содержимое своего мешка и кладу туда полдюжины бутылок. После взлёта я и Сейлор время от времени ходим в туалет и таскаем с собой мой вещмешок. К моменту приземления в Маниле мы уже счастливы и больше не переживаем о войне. Страхи исчезли.

Вот как нужно путешествовать.

На Филиппинах ещё жарче. Разлетается слух, что мы застрянем на Филиппинах на несколько дней из-за свирепого тайфуна, движущегося между Филиппинами и Вьетнамом. Ждём больше часа. Из самолёта не выпускают. Наконец, пилот решается потягаться с тайфуном, заводит двигатели, и через несколько минут на полной скорости мы несёмся над Южно-Китайским морем.

Мы с Сейлором ещё несколько раз посещаем туалет с вещмешком — промочить горло — и каждый раз, шатаясь, возвращаемся на свои места, счастливые, как пара поющих устриц.

Но полёт тяжёлый, и где-то на полпути между Манилой и Вьетнамом мы входим в зону особенно сильной турбулентности: тайфун трясёт самолёт, как фанерку, и в самолёте трясутся все…

Все, кроме меня и Сейлора.

Мы наслаждаемся этим воздушным аттракционом. Он отвлекает нас от войны. Мы хихикаем. Смешно лететь через тайфун. Нужно всего лишь иметь правильный настрой мозгов.

Когда лётчик объявляет, что приземление в Сайгоне состоится в течение часа, мы с Сейлором напрягаемся. Калифорния осталась позади — в 26 часах полёта и тысячах и тысячах миль расстояния.

До войны же всего несколько минут.

Глава 13

«Пресса и информационная война»

«Вы выставляете линию из костяшек домино; сбиваете первую — и то, что случается с последней, как раз и означает, что вся линия быстренько завалилась».

— Дуайт Д. Эйзенхауэр, американский генерал, Обращение от 07 апреля 1954 г. по поводу ситуации в Юго-Восточной Азии после поражения французов силами Вьет Миня

Среди официальных военных документов, которые проходили через наш отдел, были отчёты о потерях. Они шли под секретным грифом, и после того, как капитан Бреннан просматривал их и делал какие-то пометки, сжигались в мусорном баке неподалёку от нашего барака.

Армия ввела и крайне осложнила бумажную работу на все случаи жизни, и отчёты о погибших не исключение.

Отчёты печатались на стандартных бланках: один для убитых в бою, второй для раненых в бою и третий для потерь, возникших из-за невражеских действий (для тех, кто был убит или ранен, например, огнём союзной или своей собственной артиллерии).

В каждом формуляре имелись графы для внесения имени жертвы, возраста, звания, серийного номера, для номера подразделения, даты операции, описания поражений и условий их нанесения.

Отчёты о погибших были длинны. Армии требовалось большое количество информации об убитых: вероисповедание, имена и адреса ближайших родственников — получателей 10 000 долларов по страховому полису военнослужащего, и тому подобное.

Конечно, отчёты писались холодным клиническим языком, который военные предпочитают простому английскому. Поэтому для солдата, получившего пулю в живот из автомата АК-47, в отчёте делалась следующая запись: «пулевое ранение в брюшную полость».

Осколочные ранения на языке этих «патологоанатомов» назывались «множественными осколочными повреждениями», а потеря рук и ног — «травматической ампутацией». Таким образом, если солдату миной отрывало ногу к чёртовой матери, то в отчёте писали «травматическая ампутация левой ступни и сложный перелом левой большой берцовой кости со значительными потерями ткани». Вот такими эвфемизмами пользовались в армии для описания смерти, боли и страданий.

Я тоже просматривал эти отчёты: искал среди убитых знакомые имена из нашей учебной роты. Наткнувшись на такое имя, я сообщал об этом Саттлеру и другим парням, кто мог помнить убитого.

Капитан Бреннан, как правило, добрую половину дня висел на телефоне: оформлял штатских журналистов в штабе МАКВ и в качестве офицера по связям с прессой пытался координировать их маршруты и интервью при освещении боевых действий.

Вечером он возвращался в офицерское общежитие, кряхтел от геморроя, напивался и пытался отключиться от всей этой хреновой заварушки.

Несколько раз я видел Бреннана в городе, одного, в тропической форме и в стельку пьяного: он плёлся едва не падая.

Как-то раз при развозе информационных сообщений я наткнулся на него: он шёл нетвёрдой походкой и больно ударился о кирпичную стену собора Девы Марии на улице Тю До; он был изрядно пьян и не мог дойти до автобусной остановки, не прислонившись к чему-нибудь для передышки. Но военная полиция никогда его не подбирала, из этих городских экскурсий он возвращался благополучно.

В Сайгоне работали журналисты радио и газет, которые никогда не выезжали за пределы города. Год за годом они торчали в городе и притворялись, что пишут о войне, потому что за это хорошо платили. После рабочего дня они ужинали в отеле «Континенталь», старом французском заведении с вежливыми официантами и хорошей кухней, где можно было есть с накрытого скатертью стола.

Потом они возвращались в свои виллы и номера гостиниц, тащили азиатских служанок в постель, принимали душ; шесть дней, до самого воскресенья, они валяли дурака в клубах на улице Тю До и накачивались «тигриной мочой» так, что несли околесицу, до самых петухов обсуждая с коллегами опасности освещения войны из Города Греха.

Особенно хорошо я помню одного человека. Коротышку со скрипучим голосом. Он регулярно появлялся в ЮСАРВ с магнитофоном и выстраивал в очередь солдат, переведённых из боевых частей в наш взвод боевого охранения.

Этот репортёр — назовём его Бен — заставлял Бреннана собирать солдат у нашего офиса, быстро, у одного за другим, брал интервью, возвращался в гостиничный номер и монтировал плёнку для радиоэфира, добавляя от себя вступление, и отправлял эти потуги нью-йоркским редакторам.

Он вечно выискивал отважных героев, полных страшными военными историями, которые можно было бы поведать народу на родине. Но иногда во время интервью ему попадался какой-нибудь на редкость застенчивый парнишка, не желавший говорить о войне. Инок Тернер, например…

— Я вижу, ты был ранен, Инок.

— Ага.

— Рана беспокоит?

— Не-а.

— Как протекал бой?

— Нормально.

— Я слышал, ты отличился.

— Надо полагать.

— Э, ну…я так понимаю, ты сдерживал целый полк противника, надрал ему задницу и одной левой отключил его пулемётный расчёт?

— Ага.

— Сколько вьетконговцев ты уничтожил?

— Не знаю.

— Больше 20, я слышал.

— Здорово…

— Тебя собираются представить к медали!

— А не пиздите?

— Ты не должен произносить такие слова в эфире.

— А почему, чёрт побери?

— О, не важно! Говорят, ты спас жизнь многим американцам.

— Ага.

— Как ты себя чувствуешь в роли героя войны?

— Хорошо.

— Ты гордишься собой?

— Не-а.

— Тебе было страшно?

— Ага.

— Ты бы поступил так снова?

— Конечно.

— Ты бы хотел сказать что-нибудь ещё?

— Не-а.

— Ты бы хотел передать привет своей матери?

— Нет. А вы хотите сказать «привет» своей матери?

— Да, то есть нет…о чёрт, убирайся отсюда…следующий!

Бен никогда не бывал на передовой. Он даже отказывался ездить дальше Лонг Биня, уверенный в том, что шоссе на Бьен Хоа заминировано. Но он всегда присутствовал на «Глупостях в пять часов».

Репортёры возбуждались при виде крови и при запахе смерти, и солдаты считали их типом конченых паразитов, входящим в один класс с упырями, искателями сенсаций и адвокатами, которые навязывают свои услуги пострадавшим от несчастных случаев. Такие всегда появлялись после тяжёлой перестрелки, задавали вопросы оставшимся в живых и с чужих слов строчили в свои газетки статейки с жуткими сказками. Так они создавали себе имя.

Самые никудышние работали на жёлтую прессу и эксплуатировали молодых солдат, втягивая их в разговор и вкладывая свои слова им в уста наводящими вопросами, и неплохо жили за счёт чужого горя и страдания.

Солдаты говорили, что если есть желание узнать, на что похожа война, то в бою лучше быть где-нибудь поблизости. Но так поступали немногие порядочные журналисты. Остальные лишь заполняли блокноты каракулями и сматывались из передового района первым же вертолётом, эвакуировавшим трупы, и к ночи уже были в Сайгоне в полной безопасности.