Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

что могло бы навести на Харальда. И все же эта мысль пугала. Кто преступник, полиции неизвестно, но о преступлении они уже знают.

Наконец показался родительский дом, выстроенный, как церковь, в местном духе, из выкрашенных в красное кирпичей, с соломенной крышей, которая низко нависала над окнами, как шляпа, надвинутая от дождя. Перемычка над входной дверью согласно традиции раскрашена косыми полосами черного, белого и зеленого цветов.

Пройдя в дом, Харальд заглянул в ромбик окошка двери, ведущей в кухню. Там находилась только мать. Он посмотрел на нее как бы со стороны, представляя, какой она была в его возрасте. Сколько Харальд себя помнил, мать всегда выглядела изношенной, а ведь, наверное, в юности на нее заглядывались парни.

Согласно семейной легенде отец Харальда, Бруно, к двадцати семи годам считался убежденным холостяком, всецело посвятившим себя делам своей маленькой паствы. Но тут он познакомился с Лисбет, на десять лет моложе его, и потерял голову. Так безумно влюбился, что, желая выглядеть романтичнее, явился на церковную службу в цветном галстуке, и глава общины выговорил ему за неподобающий наряд.

Глядя, как мать, склонившись над раковиной, отдраивает кастрюлю, Харальд попробовал увидеть тусклые седые волосы такими, как когда-то, иссиня-черными и блестящими, карие глаза — смеющимися, лицо — гладким, а усталое тело — полным энергии. Надо думать, неотразима была, если навела беспощадного праведника отца на грешные мысли. Нет, такое даже представить невозможно.

Войдя, он поставил чемодан на пол и поцеловал мать.

— Отца нет, — спокойно сообщила она.

— А где он?

— Ове Боркинг захворал.

Ове был старый рыбак и преданный член общины.

Харальд перевел дух. Все, что угодно, только отложить объяснение.

Мать выглядела подавленной, и казалось, вот-вот расплачется. Харальду стало не по себе от жалости.

— Прости, мама, что расстроил тебя, — вздохнул он.

— Что я! Твой отец страшно унижен, — ответила мать. — Аксель Флемминг созвал внеочередной совет общины, чтобы обсудить этот вопрос.

Харальд кивнул, поскольку и не сомневался, что Флемминги поднимут шум.

— Но зачем же ты это сделал? — жалобно вздохнула мать.

Что он мог ей ответить?

На ужин она дала ему ветчину с хлебом.

— Есть новости о дяде Иоахиме? — спросил он.

— Никаких. Никто не отвечает на письма.

Свои беды казались Харальду пустяком, стоило подумать о двоюродной сестре Монике, — та осталась без гроша, без крова и, хуже всего, даже не знала, жив ли ее отец. До войны приезды Гольдштейнов были в семье главным событием года. На две недели по-монастырски пресный пасторский дом преображался, оживлялся, звенел от смеха. Пастор питал к сестре и ее семейству такую привязанность, какой не выказывал никому больше, особенно собственным детям, и благожелательной улыбкой отзывался на прегрешения вроде покупки мороженого в воскресенье, за что Харальду с Арне влетело бы по первое число. Немецкая речь ассоциировалась у Харальда со смехом, шутками и весельем. Неужто Гольдштейнам больше никогда не смеяться?

Он включил радио. Новости были плохие. Британский десант в Северной Африке закончился полным крахом, половина танков потеряна либо вследствие поломок в условиях пустыни, либо под огнем немецких орудий. Влияние гитлеровской коалиции в Африке осталось непоколебленным. Версии событий в изложении датского радио и Би-би-си в основном совпадали.

В полночь над головой пролетела эскадрилья бомбардировщиков. Задрав голову, Харальд увидел, что летят они на восток. Значит, британские. У Британии теперь только бомбардировщики и остались.

Он вернулся в дом, отца по-прежнему не было.

— Отец может пробыть там всю ночь, — пояснила мать. — Иди-ка укладывайся спать.

Долгое время Харальд лежал без сна, спрашивая себя, почему так страшит его встреча с отцом. Бить взрослого сына тот не станет. Гнев отца, конечно, ужасен, но подумаешь — взбучка! Харальда не так легко напугать. Скорее наоборот: в нем сильна склонность оспаривать авторитеты и из чистого бунтарства противостоять им.

Короткая ночь скоро подошла к концу, и вокруг закрытого шторой окна, как рама, засветился прямоугольник серого утреннего света. Харальд задремал. Последней его мыслью было, что, пожалуй, по-настоящему он боится не за себя, а за отца, который страдает.

Разбудили его через час.

Дверь рывком распахнулась, стало светло, и у постели возник пастор, в полном одеянии, подбоченившись, подбородок вперед.

— Как ты мог? — закричал он.

Харальд, моргая, сел. Отец, высокий, лысый, весь в черном, жег его пронзительным голубым взором, от которого трепетала вся община.

— О чем ты только думал? — гремел он. — Что на тебя нашло?

Харальду не хотелось прятаться в кровати под одеялом, как маленькому. Отбросив простыню, он встал. Поскольку было тепло, спал он только в трусах.

— Прикрой себя, сын! Ты почти нагой!

Обвинение было так нелепо, что Харальд не выдержал и огрызнулся.

— Если вид исподнего тебя оскорбляет, не входи ко мне в комнату, не постучавшись.

— Стучаться?! В моем собственном доме? Тоже придумал!

У Харальда возникло знакомое чувство, что у отца в запасе ответ на все.

— Да сейчас я оденусь, — насупившись, пробурчал он.

— Что за дьявол тобой овладел? Как ты смел навлечь позор на себя, на семью, на школу, на церковь наконец?!

Харальд натянул брюки и повернулся лицом к отцу.

— Так что же? — бушевал пастор. — Может, соизволишь ответить?

— Прости, я думал, это вопросы риторические. — Харальд и сам поразился, что его хватило на холодный сарказм.

Но отец разошелся еще сильней.

— И не бравируй тут своей образованностью! Я тоже учился в Янсборге.

— Я не бравирую.