Сага о халруджи - Вера Александровна Петрук

собой. Что касалось Сикелии, то, несмотря на вечные нападения керхов и агрессивный характер кучеяров, Арлинг никогда не думал о южных землях, как о месте, где могла случиться война. Казалось, людям должно было хватать постоянной борьбы с пустыней за воду. Однако пришел Маргаджан, и все изменилось.

Арлинг мог сколько угодно убеждать себя, что встреча с человеком из прошлого не имела значения, но она была тем первым камнем, за которым посыпались осколки крупнее. И ранили они больно.

— Отказавшись сейчас, сможешь ли не испытывать стыда, когда потом твое сердце спросит?

Сахар задал правильный вопрос. Он справился с последним заданием имана, потому что не просто носил маску Великого Судьи. Он стал им на самом деле. Арлингу же еще предстояло разобраться, был ли он настоящим халруджи или только им притворялся.

«Кто ты?» — спросил он себя, но в ответ по-прежнему хотелось пожать плечами.

— Говорят, что если человеку отрубить голову, он еще может что-то делать, — прошептал Регарди, не уверенный, что нашел нужные слова. — У меня много вопросов к себе, на которые нет ответа. Однако моя голова была отрублена слишком давно. Нет времени что-либо менять. Халруджи становятся на всю жизнь. Я приносил клятву Сейфуллаху Аджухаму два раза и сделаю это в третий. Иман как-то сказал: «На пути халруджи не нужны преданность или почитание. Здесь нужна одержимость». Я стал безумцем, потому что выбрал Сейфуллаха.

Он думал, что Сахар не ответит, но керх неожиданно тепло пожал ему руку.

— Мне жаль тебя, Арлинг, но твоей вины здесь нет. Учитель сам сделал это с тобой. Однако предупредить его мы должны. Я не могу бросить керхов сейчас. Ненавижу их, потому что они такие же, как я. Меня боятся многие, но на самом деле, боюсь я. Мне страшно за имана. Страшно, что я потеряю его. Если бы мы знали, где Беркут, возможно, смогли бы предупредить через него. Он хоть и стал серкетом, но предан школе.

— Я знаю, где Беркут.

Прах лучшего друга был зашит у Арлинга в поясе. Он так и не нашел достойного места, где похоронить его.

Сахар воспринял весть о смерти Беркута на удивление спокойно. Словно он уже заранее приготовился ко всем дурным вестям мира. Наверное, это тоже входило в обязанности Великого Судьи.

— Мы остались одни, — прошептал Сахар. — Все «избранные» ушли, должно быть, я буду следующим.

— Как только найду Сейфуллаха, сразу отправлюсь в Пустошь, — добавил Арлинг, но слова прозвучали слабым оправданием.

— Хорошо, — кивнул керх. — Возможно, мне еще удастся уговорить Цибеллу. Я уже пытался, но она отказалась возвращаться к серкетам. Даже из-за имана.

— Цибелла знала его?

— Получше нас, — усмехнулся Сахар. — Она — мать Сохо. И если я не ошибаюсь, единственная женщина, которую иман когда-либо любил. Цибелла ушла от него после того, как он отказался обучать ее солукраю. Жаль, что их чувство не было взаимным. Цибелла любила не его, а то знание, которым он обладал. Тебе повезло, что она на твоей стороне. Эта женщина — опасный противник.

Сахар рассказал ему много тайн, но его последние слова застали Арлинга врасплох. Почему иман не стал учить любимого человека солукраю, но доверил это знание ему? Оттого ли, что Регарди был ему безразличен? Может, иман ожидал возвращения Подобного, поэтому торопился передать знание первому встречному? Или у него не было выбора? Это были плохие вопросы, которые рождали болезненные ответы.

Как поступить с Цибеллой, Арлинг тоже не знал. Она спасла ему жизнь, ему же было нечем с ней расплатиться кроме правды. Истиной старой, как мир, и быстрой, как промелькнувшее мгновение. Регарди не только убил ее сына, но стал обладателем тех знаний, о которых мечтала она сама. Сахар был прав. Цибелла могла стать опасным противником. Сейчас на борьбу с ней у Арлинга не было ни сил, ни времени. Однако он непременно расскажет ей правду, потому что она имела право на месть. Впрочем, это будет не скоро. Очень не скоро.

Глава 9. Когда поднимается ветер

Самая маленькая пустыня Сикелии — «Золотое Море» — носила свое название не случайно. Она, в самом деле, была похожа на море. Высокие дюны уходили к горизонту рваными линиями, напоминая разбушевавшиеся волны, ветер рвал волосы и одежду, а песок был таким сухим и мелким, что лился, как вода.

За время, проведенное в Восточном Такыре, Арлинг успел отвыкнуть от песка и теперь с удивлением прислушивался к забытым чувствам. Песок забивался под бурнус, в сапоги и чалму, скрипел на зубах, лип к коже, но его прикосновения были приятны. Они дарили спокойствие и силу. А еще — воспоминания. Песок был иманом, песок был Сейфуллахом, он был многими другими людьми, которые сделали его тем человеком, который стоял сейчас на холме и слушал голос золотоносного города Иштувэга.

В Сикелии находилось много золотых приисков и рудников, но таких богатых жил, как в горах Исфахана, у подножья которых раскинулся самый северный город кучеяров, не встречалось нигде. На керхар-нараге название «Иштувэга» означало «золотое копыто». По легендам, золото в этих землях первыми обнаружили мирные керхи-скотоводы, которые перегоняли стада по высохшим руслам рек. Потом пришли кучеяры. Сначала золото искали в песке, определяя его по блеску золотой пыли в лунном свете или во время восхода солнца, когда выпадавшая роса придавала ему особый блеск. Золотой песок промывали в деревянных корытах у колодцев, затем извлеченные крупицы сливали в слитки.

Со временем в Иштувэга появились первые рудники, а вокруг них стал расти город. Если Балидет называли «Жемчужиной Мианэ», то Иштувэга был бриллиантом в короне Согдарийской Империи. Золотоносной рукой, которая выплачивала драганам до пятиста килограммов золота в год. Но эта рука не всегда охотно делилась богатством.

Иштувэга был самым дальним северным городом Сикелии, и мысли его граждан были такими же вольными и свободными, как ветра, гулявшие по его улицам. Возведенный из камня и мрамора на гигантской террасе могучего Исфахана, Иштувэга был городом парадоксов. В нем начинались самые крупные восстания против драганов, он стал родиной многих знаменитых поэтов, воспевавших дух свободы, однако печальная слава его «черных рынков», где торговали людьми, была известна даже в Согдарии.

Кучеяры не гнушались использовать труд рабов, но относились к ним, как к слугам или младшим членам семьи. В Балидете рабство не приветствовалось, рабы стоили дорого, и те дома, которые держали их, предпочитали об этом молчать. Так было по всей Сикелии — кроме Иштувэга. В городе горняков рабы выполняли основную работу по дому, убирали улицы, выгребные ямы, и делали то, чем в Балидете занимались