Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

к королевскому достоинству и сдержанности. Правительство почти каждую неделю оплачивало три театральных представления, два бала, два официальных ужина при дворе; кроме того, королева посещала балы-маскарады в Париже или в частных домах. Эти годы, 1774–77, были периодом того, что ее мать откровенно называла рассеянностью. Не получая ничего, кроме возбужденной и неудовлетворенной страсти от ночных похождений мужа, королева поощряла его ложиться спать пораньше (иногда переводя часы вперед, чтобы ускорить его отход), чтобы она могла присоединиться к своим друзьям в играх, которые могли продолжаться всю ночь. Она не интересовалась литературой, мало интересовалась искусством, больше драмой и музыкой; она хорошо пела и играла, играла на арфе и исполняла некоторые сонаты Моцарта на клавикорде.30

Во всех этих недостатках лишь один был основополагающим — бездумная расточительность, проистекавшая из скуки и разочарования, а также из детства и юности, привыкших к богатству и не знавших бедности. Принц де Линь (который, возможно, был скорее джентльменом, чем историком) утверждал, что она вскоре переросла свою любовь к дорогим нарядам, что ее проигрыши в азартных играх были преувеличены, и что ее долги были вызваны как неразумной щедростью, так и безрассудными тратами.31 При дворе и в салонах к ней относились враждебно как к австрийке; союз с Австрией никогда не был популярен; Мария-Антуанетта, которую называли «Австрийкой», олицетворяла этот союз, и ее с некоторым основанием подозревали в том, что она благоприятствует австрийским интересам, иногда в ущерб интересам Франции. Тем не менее, ее молодая энергичность, веселье и доброта покорили многие сердца. Мадам Виже-Лебрен, находясь на большом месяце беременности, приехала писать свой портрет (1779); во время работы художница уронила несколько тюбиков с краской; королева сразу же сказала ей не опускаться, потому что «вы слишком далеко», и сама подняла тюбики.32 Антуанетта обычно была внимательна, но иногда, в своем бездумном веселье, она высмеивала чужие манеры или недостатки. И она слишком охотно откликалась на каждый призыв; «она еще не знала, как опасно поддаваться каждому милостивому порыву».33

Столь энергичное создание, для которого жизнь и движение были синонимами, не было создано для медленного и осторожного темпа придворного этикета. Вскоре она восстала против него и стала искать простоты и непринужденности в Пти-Трианоне, расположенном в миле от Версальского дворца. В 1778 году Людовик XVI предложил королеве бесспорное владение этим местом для свиданий; там она могла уединяться со своими приближенными, а Людовик обещал, что не будет вторгаться к ним иначе как по приглашению. Поскольку в здании было всего восемь комнат, королева построила рядом с ним несколько коттеджей для своих друзей. Окружающие сады были оформлены в «природном» стиле: извилистые дорожки, разнообразные деревья, сюрпризы и ручей, воду для которого она с большими затратами провела из Марли. Чтобы завершить иллюзию руссоистского возвращения к природе, она устроила в прилегающем парке восемь маленьких ферм, каждая со своим деревенским домиком, крестьянской семьей, навозной кучей и коровами. Там она одевалась как пастушка — в белый халат, марлевую косынку и соломенную шляпку — и любила смотреть, как молоко из вымени выдаивается в сосуды из севрского фарфора. В Пти-Трианоне она и ее подруги играли в музыку или игры, а на лужайке устраивали банкеты для короля или знатных гостей. Там же, как и в королевском дворце, королева ставила драмы, в некоторых из которых она играла главные роли — Сюзанну в «Управлении Фигаро», Колетт в «Деревенском девице», восхищая короля своей многогранностью и обаянием.

Опасаясь скандала, если бы она слишком свободно общалась с мужчинами, она завязала с женщинами настолько тесную дружбу, что скандал перешел на другую линию. Первой пришла Мария-Тереза де Савойя-Кариньян, принцесса де Ламбалль, нежная, печальная и хрупкая. Ей исполнился 21 год, и она уже два года как была вдовой. Ее муж, сын внука Людовика XIV герцога де Пеньевр, вскоре после женитьбы ушел к любовницам или проституткам; он заразился сифилисом и умер от него после того, как в отвратительных подробностях признался жене в своих грехах. Она так и не оправилась от долгого испытания этим браком; она страдала от нервных конвульсий и обмороков, пока в 1792 году ее не разорвала на части революционная толпа. Мария-Антуанетта сначала отнеслась к ней из жалости, а затем научилась горячо любить ее, видя ее каждый день, и писала ей ласковые письма иногда дважды в день. В октябре 1775 года она назначила принцессу управляющей хозяйством королевы и убедила короля, несмотря на протесты Тюрго, выплачивать ей ежегодное жалованье в размере 150 000 ливров. Кроме того, у принцессы были родственники и друзья, которые умоляли ее использовать свое влияние на королеву, а через нее — на короля, чтобы получить должности или подарки. Спустя год Антуанетта позволила своей любви угаснуть и взяла себе другого друга.

Иоланда де Поластрон, жена графа Жюля де Полиньяка, происходила из древнего рода и была ограничена в средствах; хорошенькая, миниатюрная, естественная, никто, видя ее, не заподозрил бы ее в такой финансовой прожорливости, что Турго отчаялся сбалансировать бюджет, пока королева находила удовольствие в ее остроумной компании. Когда графиня приблизилась к родам, королева уговорила ее переехать в Ла Муэтт, королевскую виллу рядом с Версальским дворцом; там она ежедневно навещала ее, почти всегда принося подарки. Когда графиня стала матерью, ей ни в чем нельзя было отказать: 400 000 ливров для уплаты долгов, приданое в 800 000 ливров для дочери, посольство для ее отца, деньги, драгоценности, меха, произведения искусства для нее самой и, наконец, (1780) герцогство и поместье Битш — граф мечтал стать герцогом. Наконец Мерси д'Аржанто сообщил королеве, что ее эксплуатируют и что новая герцогиня не отвечает на ее преданность. Он предложил, и королева согласилась, в качестве испытания попросить мадам де Полиньяк уволить из ее свиты графа де Водрей, который был неприятен Антуанетте; мадам отказалась, и Мария обратилась к другим дружеским связям. Полиньяки присоединились к ее врагам и стали источником клеветы, которой придворные и памфлетисты очерняли имя королевы.

Почти все, что она делала, наживало ей врагов. Придворные сожалели о подарках, которые она делала своим фаворитам, поскольку это означало, что их самих становится меньше. Они жаловались, что она так часто отсутствовала на придворных церемониях, что они потеряли гламур и посещаемость. Многие, кто осуждал дорогой гардероб ее прежних лет, теперь порицали ее за то, что она установила новую моду на простоту в одежде; лионские торговцы шелком и парижские кутюрье были разорены.34