Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

право, и в то же время одним из лучших — судебная система. На юге Франции сохранялось римское право, на севере — обычное и феодальное. «Правосудие, — говорил де Токвиль, — было «сложным, дорогостоящим и медленным».18 — хотя это универсальная претензия. Тюрьмы были грязными, наказания — варварскими; в 1774 году все еще разрешались судебные пытки. Судьи были несменяемы, обычно неподкупны и справедливы; сэр Генри Мэн считал, что юристы Франции «во всех качествах адвоката, судьи и законодателя значительно превосходят своих коллег во всей Европе» 19.19 Они занимали свои должности пожизненно и имели право передавать их сыну. Самые способные из них попадали в региональные парламенты, а самые богатые и влиятельные избирались в Парижский парламент. К 1774 году «дворянство мантии» — наследственные магистраты — стало считать себя лишь немного ниже «дворянства шпаги» по достоинству и заслугам. В депутаты принимали только лиц, родившихся в одной или другой из двух аристократий.

Монтескье утверждал, что «промежуточные органы» между королем и народом будут полезными тормозами для самодержавной власти; в качестве двух таких органов он называл земельное дворянство и магистратуру. Для выполнения этой тормозящей функции парлементы претендовали на право ратифицировать (régistrer) или отклонять любой королевский указ, поскольку, по их мнению, он соответствовал или противоречил установленным законам и правам. Несколько провинциальных парламентов, особенно Гренобля, Руана и Ренна, озвучивали полудемократические доктрины, иногда с руссоистскими фразами о «всеобщей воле» и «свободном согласии нации»; так, Реннский парламент в 1788 году провозгласил, «что человек рождается свободным, что изначально люди равны» и «что эти истины не нуждаются в доказательствах».20 В целом, однако, парламенты были решительными защитниками сословных различий и привилегий. Их борьба с королевской властью способствовала подготовке Революции, но по мере ее приближения они встали на сторону Старого режима и пали вместе с его падением.

Теоретически королевская власть была абсолютной. По традиции Бурбонов король был единственным законодателем, главой исполнительной власти и верховным судом. Он мог арестовать любого человека во Франции и заключить его в тюрьму на неопределенный срок, не объясняя причин и не допуская суда; даже любезный Людовик XVI рассылал подобные письма де каше. Король унаследовал дорогостоящее учреждение, которое считало себя незаменимым для управления и престижа правительства. В 1774 году двор в Версале включал королевскую семью и 886 дворян с женами и детьми; добавьте к этому 295 поваров, пятьдесят шесть охотников, сорок семь музыкантов, восемь архитекторов, множество секретарей, капелланов, врачей, курьеров, охранников…; в общей сложности около шести тысяч человек, и десять тысяч солдат, размещенных поблизости. Каждый член королевской семьи имел свой отдельный двор, а также некоторые особые вельможи, такие как принцы де Конде и де Конти, герцоги д'Орлеан и де Бурбон. Король содержал несколько дворцов — в Версале, Марли, Ла-Мюэтте, Мёдоне, Шуази, Сен-Юбере, Сен-Жермене, Фонтенбло, Компьене и Рамбуйе. Обычно он переезжал из дворца во дворец, а часть двора следовала за ним, требуя размещения и питания. Расходы на королевский стол в 1780 году составили 3 660 491 ливр.21

Жалованье придворных чиновников было умеренным, а вот привилегии — весьма значительными; так, месье Ожеар, секретарь одного из министерств, получал всего девятьсот ливров в год, но признавался, что эта должность приносила ему 200 000 ливров в год. Сотня синекур приносила придворным деньги, пока подчиненные выполняли работу; М. Машо получал восемнадцать тысяч ливров за то, что дважды в год подписывал свое имя.22 Сто пенсий на общую сумму 28 000 000 ливров в год получали убежденные вельможи или их ставленники.23 Сотня интриг велась, чтобы определить, кто должен получить беспечные щедроты короля. От него ждали, что он облегчит положение старых титулованных семей, оказавшихся в затруднительном финансовом положении, и обеспечит приданое дворянским дочерям при их замужестве. Каждый из оставшихся в живых детей Людовика XV получал примерно 150 000 ливров в год. Каждому государственному министру выплачивалось до 150 000 ливров в год, так как от него ожидали обширных развлечений. Вся эта расточительность, все эти пенсии, подарки, зарплаты и синекуры выплачивались из доходов, полученных от экономической жизни нации. В общей сложности двор обходился Франции в пятьдесят миллионов ливров в год — десятая часть всех доходов правительства.24

III. КОРОЛЕВА-ДЕВСТВЕННИЦА

Мария-Антуанетта была самой экстравагантной представительницей двора. Привязанная к мужу-импотенту, обманутая в романтике, не имевшая ни одной связи, она до 1778 года развлекалась дорогими платьями, драгоценными камнями и дворцами, операми, спектаклями и балами. Она проигрывала состояния в азартные игры, а фаворитов одаривала безрассудной щедростью. За один год (1783) она потратила на свой гардероб 252 000 ливров.25 Дизайнеры привозили ей модные наряды под названиями «Непристойные удовольствия», «Задушенные знаки» или «Замаскированные желания».26 Парикмахеры часами трудились над ее головой, укладывая волосы на такую высоту, что подбородок казался средней точкой ее роста; эта высокая прическа, как и почти все о ней, задавала моду дамам двора, то Парижа, то провинциальных столиц.

Ее тяга к драгоценностям превратилась почти в манию. В 1774 году она купила у Бёмера, официального ювелира короны, драгоценные камни стоимостью 360 000 ливров.27 Людовик XVI подарил ей комплект из рубинов, бриллиантов и браслетов стоимостью 200 000 ливров.28 В 1776 году Мерси д'Аржентау написала Марии Терезии:

Несмотря на то, что король дарил королеве по разным поводам бриллианты на сумму более 100 000 экю, и несмотря на то, что у ее величества уже есть огромная коллекция, она все же решила приобрести… серьги-люстры от Böhmer. Я не скрывал от Ее Величества, что в нынешних экономических условиях было бы разумнее избежать таких огромных трат, но она не смогла устоять, хотя и провела покупку осторожно, держа ее в секрете от короля».29

Мария Терезия послала дочери строгий упрек; королева пошла на компромисс, надевая украшения только по государственным случаям, но публика так и не простила ей этой неосмотрительной траты своих налогов, а позже и вовсе поверила в историю о том, что она согласилась купить знаменитое бриллиантовое ожерелье.

Король потакал жене в ее капризах, потому что восхищался и любил ее, а также потому, что был благодарен ей за терпение к его бессилию. Он оплачивал ее игорные долги из собственного кошелька. Он поощрял ее походы в Парижскую оперу, хотя знал, что ее веселье на публике беспокоит народ, привыкший