Люди Грузинской Церкви. Истории. Судьбы. Традиции - Владимир Лучанинов

Одним светлым воспоминанием за время учебы у меня остались уроки по грузинской литературе. Важа Пшавела, другие писатели – преподавала молодая женщина, помню, она читала нам про них, я сидел на задней парте и внимательно, с большим уважением слушал ее. Но как-то ребята обидели ее своим поведением, и она очень ругала нас всех: мы, мол, никудышные дети, из нас никогда ничего не получится и нас всех в море надо выбросить. Нас, быть может, и другие учителя ругали, но от нее очень больно было это слышать, и как-то запомнилось…

Мне исполнилось 17 лет. На третий год в конце учебы в техникуме на государственных экзаменах по грузинской литературе была свободная тема «Что дал нам техникум», и как-то захотелось написать учительнице литературы «письмо» о том, что я пришел сюда с желанием учиться, но здесь это было невозможно, и в этом не только мы были виновны, и что я потерял здесь три года, и в дальнейшем мне придется восполнить этот недостаток… Закончил свою работу и раньше всех вышел во двор техникума. Я, по детской наивности, рассчитывал на хорошую оценку, раз я свободную тему раскрыл.

Вдруг подбегает ко мне однокурсница и говорит:

– Где ты? Все тебя ищут!

«Наверное, мое „письмо" им понравилось», – подумал я.

Повели в кабинет директора, а там сидят все, кого только можно было тогда бояться в техникуме, и с ними еще человек из ЦК комсомола.

– Что это ты написал? – спрашивают они.

– Не знаю, – отвечаю, – о чем думал, о том и написал.

Они вслух прочитали мое «сочинение», посмеялись над моими грамматическими ошибками и отпустили меня. А через несколько дней директор снова позвал меня и сказал, что я заново должен написать тему, или диплом мне не выдадут.

– Может быть, для меня это не имеет большого значения, но для моей мамы не все равно! – сказал я.

– Тогда мы не даем тебе аттестата, иди, ты «прослушал»!

Сванети. Поселение Ушгули

Я вышел. Весь день сильно болела голова, и у меня было чувство, словно стою перед пропастью. Мне казалось, что у меня только две дороги: одна направо, на которой я должен слушать совесть и, несмотря ни на что, стать порядочным человеком, другая налево – идти против совести, где, может быть, стану негодяем. Потом, спустя несколько дней, мои однокурсницы усадили меня и диктовали, а я писал, даже не слушал, что они говорили: какой хороший наш техникум, какой хороший наш мастер, какие прекрасные годы я здесь провел и так далее… За это поставили тройку. Но дальше на остальных экзаменах, хотя я не заслуживал того, получал хорошие оценки – учителя знали про мою историю и были расположены ко мне.

Да и директору в целом я благодарен: он тоже поинтересовался мною, посмотрел мои работы, которые хранились в музее техникума. Потом сказал моей матери, что меня обязательно надо подготовить к поступлению в Художественную академию, и через него я нашел учителя, прекрасного живописца Темури Мачавариани (сам он был учеником Авто Варази).

В советское время, если техникум на красный диплом не удавалось закончить, сразу в вуз не принимали, необходим был год стажа. Я у Темури год занимался, он c меня низкую плату брал. На второй год у меня денег не было, я просто принес ему свои летние работы, чтобы показать. Я ни слова не говорил о том, что не смогу к нему ходить из-за безденежья. Но он сам догадался и настаивал: «Ты обязательно должен заниматься. Мы же друзья, не хочу ни одной копейки от тебя, ты просто приходи».

На второй год я подал документы в Художественную академию. Но выходцу из простой семьи, не имеющему нужных знакомых или приличных денег, тогда поступить было невозможно. После первой моей попытки я шесть лет не приходил на экзамены. Дома своим говорил, что в этом году буду сдавать, и рисовал у своего друга-учителя в его мастерской, но на экзамен не приходил.

А на седьмой год устроился работать в анимационную студию в Тбилиси и сразу попал в родную среду. Художественный руководитель анимационной студии Грузии Гела Канделаки тогда набирал новую группу художников-аниматоров в Тбилисский театральный институт. Увидев мои работы, он позвал меня в свою группу, и я поступил на кинофакультет Театрального института. Сначала анимация не слишком меня интересовала, но на первом курсе к нам приехал Юрий Норштейн с показом своих работ, я понял, что и анимация может быть большим искусством, если попадет в руки настоящего мастера. Тогда особенно поразила меня его работа «Шинель».

Двадцать подписей

До поступления в Театральный институт я был неверующим. В первый год к поступлению в Художественную академию в нашей группе готовились мальчик Бессарион и девочка Лали. Они были первыми воцерковленными верующими, с которыми я встретился тогда, и мы много спорили с ними о том, существует Бог или не существует. Ну разве такое возможно доказать? И они попросили меня сходить с ними в кафедральный собор Сиони. Я согласился.

Было время молитвы, и народу было очень много. Я неловко чувствовал себя, а когда чувствуешь неловкость, не знаешь, куда руки деть. Ну и я засунул руки в карманы. А Лали тихо дергает за рукав и говорит: «Так нельзя, вынь руки из кармана». Я вынул. Снова неудобно – куда деть руки? И я их на груди скрестил. Опять дергает– нельзя! Ну хорошо, я опустил руки, опять неловко – я сцепил руки за спиной. Лали снова меня одергивает.

– Да как стоять-то можно? – говорю.

– Опустить надо руки! – продемонстрировала она.

Но в это время в церкви все опустились на колени, только я один стою. Лали опять за рукав дергает и шепчет: «Ты тоже становись!» Я послушался, но после этого в церковь долго не заходил.

Когда мы учились на первом курсе в Теа – тральном институте, моим однокурсником был нынешний митрополит Николай (Пачуашвили). Он в школе работал учителем физики, заочно учился с нами. И на втором курсе его зачислили в нашу группу. В это время он первый из нашего курса воцерковился, и строго постясь, начал быстро терять вес, прямо таял на глазах. И мы всерьез обеспокоились, как бы он совсем не исчез!.. Через некоторое время он оставил нашу группу и поступил в Духовную академию. И как раз к этому моменту я почувствовал, что мы друг другу – близкие друзья, мне стало его не хватать.

В то время я был в поисках, как будто чего-то не хватало, душа искала духовной пищи. И ее я находил то в поэме Шота Руставели, то в публицистических письмах Ильи Чавчавадзе, но после какого-то духовного подъема опять наступал спад… Будто бы снова опускался вниз с тем же чувством духовного голода. Потом я впервые почитал Евангелие, мне его одолжила однокурсница (тогда Евангелие нелегко было достать, оно не продавалось и не у многих было в семьях). И это тоже стало переломным моментом.