Между строк - Ирина Васильчикова

Сегодня явно не мой день. От Морозова до Агентства было ехать всего минут двадцать, но я добиралась почти час. То поезд чуть ли не ежеминутно останавливался в тоннеле метро, то был закрыт переход, и я сделала крюк, то выяснилось, что подземный переход перед Агентством ремонтируют, и пришлось шагать до следующего почти три квартала. Потом я долго не могла найти декадный пропуск и уже испугалась, что я оставила его у Морозова в квартире и придется возвращаться. Злополучная бумажка оказалась на самом дне сумки в самом дальнем углу, хотя я всегда клала пропуск вместе со всеми документами.

Лариса встретила меня, как всегда, приветливо. Сначала мы обговорили с ней условия работы.

— Что ж, теперь пойдем к начальству. — Она поднялась и жестом пригласила меня идти за ней.

Мы вошли в небольшой, уютный кабинет. Его хозяйка, привлекательная брюнетка, держалась свободно. В ее взгляде и движениях было что-то от хищницы, разомлевшей после трапезы, но в любой момент готовой к прыжку. Лариса представила меня. «Хищница» улыбнулась. Ухо резануло твердое, слегка шероховатое имя — Ирэн. Сразу было видно: эта дамочка — крепкий орешек, за хрупкой внешностью скрывается вулкан. В кабинете не было ничего лишнего, все лаконично, по-деловому. Никаких фотографий-игрушек-сувениров на рабочем столе, чем так грешат дамы. Мебель удобная, по без пафосных наворотов. Видно, что хозяйка приходит сюда работать, а не выпячивать везде и во всем свое «я». На столе — идеальный порядок. На журнальном столике — нехитрое, но свежее угощение и чистая посуда. Очень часто в редакциях невозможно найти чистой чашки, а печенье, на которое «положишь глаз», оказывается трехмесячной давности и давным-давно засохло, Ирэн следила за всем. Руководитель и хозяйка, она замечала и учитывала каждую мелочь, но при этом отнюдь не была занудой и педантом.

Она что-то говорила мне. С чем-то я соглашалась, что-то уточняла. Все происходило словно без моего участия, на автопилоте. Минут через десять был составлен договор. Мы расстались, как мне показалось, довольные друг другом. Но не это сейчас было для меня важным.

— Поздравляю. С понедельника приступай к работе. Я буду после трех, — напутствовала Лариса.

— Да, хорошо.

— Что-то не так?

— Все нормально.

— Я тебя не узнаю. Что с тобой случилось? Какие-то проблемы?

— А у кого их нет? Думаю, вечером все решится.

— Ну, хорошо.

— Я пойду.

— Да, конечно.

Меня не радовали ни погода, ни подписанный договор, ни предстоящая презентация. Я прокручивала разговор с Морозовым. Как же он мог?! Каждый раз, когда я думаю, что счастье — вот оно, рядом, оно ускользает. Вместо радости — боль и слезы. Словно я пытаюсь пробить стену, а рядом открыта дверь. Как ее увидеть? Как войти?

Надо было ехать к Морозову. Как мне этого не хотелось! Вычеркнуть. Забыть. Исчезнуть. Но я поехала, чтобы поставить точку в этой истории. На многоточие я не надеялась.

Он приехал уставший, слегка раздраженный. Но, как всегда, был учтив и галантен. И как всегда, с цветами. Хотя было видно, что он почти падает от усталости. Но вида, естественно, не показывал. Хотел быть на высоте. Он не спеша снял куртку, оставил в прихожей дорожную сумку, разулся и прошел за мной на кухню. Все те же неизменные джинсы и на этот раз черный свитер. Двухдневная небритость покрывала щеки, грозя вот-вот стать полноценной бородой. Такого я еще не видела, обычно он был гладко выбрит. Я не стала озвучивать свои наблюдения. Мне вообще сейчас меньше всего хотелось говорить, и тем более с ним.

Морозов подошел ко мне, поцеловал в щеку, царапая щетиной, и отдал цветы. Я положила их на стол.

— Что у нас на ужин?

— У нас? Я эти дни была у себя.

— Работы было много?

— Да.

— Я думал, ты меня по-другому встретишь.

— С цветами и оркестром? — Я не смогла скрыть раздражения, обиды, того всепоглощающего неприятного чувства, когда кажется, что несчастнее тебя нет человека и никто не может понять твоих проблем и посочувствовать.

— Что случилось за то время, пока меня не было?

— Я думаю, ты сам все понимаешь.

— Что?! Что я должен понимать?

— Как ты объяснишь это? — Я показала на косметичку.

— Ты с ума сошла! Боже мой, она опять ее оставила.

— Кто «она»?

— Буквально на пару часов заезжала сестра из Варшавы. Она пять лет назад вышла замуж и теперь живет там постоянно, иногда балуя своими визитами. Как правило, не чаще раза в год. Она была в Москве проездом, ехала к друзьям в Ташкент. Там у нее кто-то из однокурсников. Я ей рассказал о тебе, только ей. Мы с ней вместе поехали в аэропорт.

— Ты еще скажи, что на один рейс.

— Рейсы как раз были разные. И ты подумала… Это невероятно.

— Сестра. Понятно. Теперь это так называется. Что ж, ты пополнил свою коллекцию побед. А что дальше? Новая кандидатура есть?

— Перестань, пожалуйста. Мы же взрослые люди…

— Ты заигрался, дорогой. Это жизнь, а не сцена. Почему ты решил, что можешь играть чувствами другого человека? Да, спектакль удался. Браво! Занавес. Бурные аплодисменты, переходящие в овации.

— Ты не веришь мне, а без этого мы не сможем быть вместе, как бы больно это ни было. Ты ведь сама первая об этом сказала и была тысячу раз права. Это расставание будет тяжелым для нас обоих. Для меня — слишком тяжелым. Я постараюсь это как-то пережить, но для меня еще ни одна разлука не была такой страшной. — Его взгляд стал чужим и обжигающе-холодным.

Я встала у окна и закурила. Впервые за три года. Глядя на засыпающий город, я пыталась осмыслить происшедшее. В редких окнах горел свет, все-таки завтра рабочий день, а время позднее. За мелкой сеткой дождя едва различимы были соседние дома и силуэты облетевших деревьев. Ветер с остервенением трепал провода, словно проверял их на прочность. Даже фонари, казалось, светили более тускло, чем обычно. Пейзажик, и без того унылый, выглядел совсем непрезентабельно. Темные клочья туч, гонимые ветром, бежали по ночному небу, не оглядываясь, как арестанты под конвоем, боясь сделать лишний шаг в сторону. Изредка свет фар разрезал темноту, и длинные светлые дорожки бежали по шоссе. В ночном городе, в обычном тихом дворе замерла жизнь. Даже подростки не шумели под окнами, найдя более укромное пристанище. Темнота и тишина, две спутницы, неразлучные и неуютные, но иногда так необходимые.

Морозов курил и смотрел на меня. Наши взгляды пересеклись. Сначала мне это далось тяжело. Но потом я словно на экране увидела себя, его, нас обоих. И поняла, что ревность моя необоснованна, что я зря завела и себя, и его.

— Извини, я была не права.