Спасти человека. Лучшая фантастика 2016 (сборник) - Румит Кин

«Отсутствие закона не освобождает от ответственности».

Резко обернулся, высматривая автобус, из которого его, бесцеремонно растолкав, высадили несколько минут назад, но того уже не было. Успел отъехать.

События вчерашнего вечера обнажались в памяти нехотя, как бы стыдясь самих себя. Родители увеялись на недельку в Пловдив, и одуревший от восхитительного чувства свободы Влас не нашел ничего лучшего, как учинить на опустевшей территории дружескую попойку. Впрочем, начиналось все довольно прилично, даже интеллигентно. Спорили, правда, яростно, но только о высоком.

– Да любое государство – от дьявола! – упорствовал Влас.

– Обоснуй! – запальчиво требовал Павлик.

– Мамой клянусь! – подсказывал смешливый Сашок.

Приведенная Павликом девица скучала и налегала на коньяк.

– Да иди ты! – Отмахнувшись от зубоскала, Влас повернулся к Павлику. – Доказать? Запросто! Третье искушение дьяволово! А? Когда дьявол Христу предлагал все царства и славу их… Поклонись, говорит, мне – и все твое будет!

– Ну?

– Что ну? Если предлагал, значит, чьи они, царства?

– Да, может, он чужое предлагал! Нашел кому верить!

– Чужое – в смысле Божье?

– Ну да…

– А почему тогда Христос его не уличил? Сказал бы: «Что ж ты, козел, чужое мне впариваешь? Это Отцу Моему принадлежит, а не тебе!»

– Н-ну… – Павлик замялся.

– Так он Ему какие царства впаривал? – пришел на выручку Сашок. – Языческие!

– О! – воспрял Павлик. – Точно… Других тогда и не было!

Злорадно осклабившись, Влас вкусил коньяку и снял наручные часы (мешали жестикулировать).

– Так… Языческие… А чем языческое государство отличается от христианского? – И не давая оппоненту вставить хотя бы слово: – Наверное, тем же, чем язычник от христианина? Так?

Павлик призадумался. Нутром он чуял грядущий подвох, но в чем этот подвох заключается, пока еще не уловил.

– М-м… Ну, допустим!

– Значит, христианским называется такое государство, которое живет по Христу… Согласен? Та-ак… «Не убий!» А у каждой державы – армия! «Не укради!» А у каждой державы – наложка…

– Ну, налоги – это скорее вымогательство, чем кража, – недовольно заметил Павлик.

– Хорошо, пускай вымогательство… Дальше! «Не лжесвидетельствуй!» А политика? А пиар? А дипломатия? Врут и не краснеют!.. Что там еще осталось? «Возлюби ближнего, как самого себя»? Ну покажи мне одну такую страну, чтобы возлюбила… Да хотя бы союзников своих! Но так же, как себя! А? Во-от… Стало быть, нет на свете христианских государств. Нет и не было! Называются христианскими, а по жизни – языческие… То есть от дьявола!

– А «не прелюбодействуй»? – с нездоровым интересом осведомился Сашок.

Девица очнулась, зрачки ее разом навелись на резкость, затем расширились. Видимо, пыталась представить прелюбодеяние в межгосударственном масштабе.

– Да! Не прелюбодействуй и чти отца с матерью! Вот эти две заповеди, согласен, ни одна страна никогда не нарушит. Потому что не сумеет при всем желании. Отца-матери нет, гениталий – тоже…

– А Президент?

– В смысле – отец народа?

– Нет, во втором смысле…

И как могла столь глубокая, отчасти даже богословская полемика перейти после третьей бутылки в безобразную, бессмысленную драку?

Очнулся Влас под креслом. Подбородок саднило. Пышущий лоб овевало прохладой из полувывернутого из стены окна. Пол был покрыт скрипучим стеклянным крошевом, в которое обратились фужеры, тарелки, щегольские очки Павлика и наручные часы самого Власа. Голый стол пребывал в стоячем положении, но чувствовалось, что на ноги его подняли относительно недавно. По темной полированной столешнице пролегала неизгладимая ослепительная царапина.

И никого. Надо полагать, опомнились, ужаснулись содеянному – и бежали.

Но что такое был их ужас по сравнению с ужасом самого Власа, не в пример безбатюшным государствам панически чтившего отца и мать! Представив на секунду возвращение родителей из Пловдива, грешный отпрыск опять впал в беспамятство и выпал из него уже в темном гулком переулке, ведущем прямиком к сусловскому автовокзалу.

Дальнейшее восстановить не удалось.

Наверное, купил билет до Баклужино.

Влас Чубарин замычал и, открыв глаза, вновь увидел все ту же устрашающую табличку. Не могло быть в Баклужино таких табличек! Такие таблички могли быть только в… Страшное слово вертелось в мозгу, но Влас не решался произнести его даже про себя.

Нетвердым шагом он вышел из-под огромного навеса, обрешеченного с изнанки чудовищными металлическими балками на столь же чудовищных болтах, и запрокинул страдальчески сморщенное лицо. По краю козырька выстроились богатырские объемные буквы. То самое слово, которое он не осмеливался выговорить.

ПОНЕРОПОЛЬ.

Обмяк – и торопливо заковылял в сторону кассы.

– Сусловскими принимаете? – сиплым преступным голосом осведомился он.

– Да хоть тугриками, – последовал равнодушный ответ.

– А когда следующий на Баклужино?

Юная кассирша вскинула голову и уставилась на Власа.

– Привет! – сказала она. – Ты откуда такой?

Тот внутренне напрягся, с мукой припоминая, не было ли в последнее время какого-нибудь международного конфликта. Наверное, не было, раз автобусы ходят…

– Да вот… из Суслова…

– Второгодник… – с нежностью вымолвила она. – Ты географию в школе учил вообще? Отсюда в Баклужино – только через Лыцк, а они границу еще год назад закрыли. Это тебе обратно надо. – Постучала по клавишам, бросила взгляд на монитор. – Есть места на шестичасовой. Берешь?

Влас поспешно сунул руку в карман – и обомлел, не обнаружив там бумажника.

– Я подумаю… – еще более сипло выдавил он и, отойдя на пяток шагов, проверил все, что можно было проверить. Нету.

Украден. Ясное дело, украден. В Понерополе – да чтоб не украли? Поскуливая чуть ли не вслух – от отчаяния и от головной боли, – Влас шаткой поступью пустился в обратный путь, к полосатому штырю с синей эмалированной табличкой. Обогнул бетонную опору – и не поверил глазам: бумажник преспокойно лежал на асфальте, никем пока не присвоенный. Правда, в нескольких метрах от него стояли двое местных и с презрительным видом поглядывали на оброненную вещь.

Ускорив шаг, насколько это было в его силах, Влас достиг едва не утраченной собственности, но нагнулся над нею слишком резко – в голову вступило, перед глазами заклубилась мгла, так что пальцы бедолага смыкал уже на ощупь. Превозмогая дурноту, медленно выпрямился. Мгла потихоньку рассеялась, снова явив злорадные физии обоих аборигенов. Один – сухощавый, пожилой, в мятых летних брюках и рубашке навыпуск. Правая кисть у него отсутствовала – ручонка завершалась лаконичным глянцевым скруглением. Второй – помоложе, покрепче: покатый лоб, плавно переходящий в затылок, ухватистые лапы (полный комплект), тенниска набита мускулами, как мешок картошкой. Возможно, отец и сын.

Оба, не скрывая ехидства, смотрели на Власа и, казалось, что-то предвкушали.

– Это мое… – пояснил он на всякий случай.

– Твое-твое… – ласково покивал пожилой.

Тот, что помоложе, гнусно ухмыльнулся.

Заподозрив неладное, Влас открыл бумажник. Деньги были на месте. Пересчитывать не стал. Испытывая сильнейшую неловкость, отправил бумажник в карман, опять взглянул на странную парочку и заметил, что лица обоих помаленьку утрачивают выражение превосходства, мало того – проступает на них беспокойство, даже растерянность. Заморгали, заозирались…

– Правда, что ль, его? – спросил молодой.

Непонимающе уставились друг на друга, затем на Власа – теперь уже с обидой и злобным изумлением.

– Ну, я-то ладно, а ты-то… – недоумевая, выговорил тот, что с культяпкой.

– А что я? – вскинулся молодой. – Лежит на виду! Думал: нарочно…

Внезапно тот, что с культяпкой, уставился поверх плеча Власа, морщинистое лицо исказилось.

– Салочка! – сипло выдохнул инвалид.

Оба кинулись наутек. Влас испуганно обернулся и вновь пережил приступ дурноты. Асфальтовое пространство дрогнуло, подернулось мутью. Что именно испугало аборигенов, осталось неизвестным. Вокзальный динамик оглушительно сыграл первые такты «Мурки», и женский голос объявил о скором отправлении очередного автобуса на Гоблино.

Вернувшись к стеклянному оконцу кассы, Влас обнаружил, что веселая девчушка, обозвавшая его второгодником, сдает смену напарнице, надменной пергаментной особе предпенсионного возраста. Почему-то бросилось в глаза, что правая рука особы облачена в черную кожаную перчатку и что делá особа принимает одной левой. Протез? Странно… Не слишком ли много калек для одного автовокзала?

При виде Власа молоденькая кассирша заулыбалась и послала ему сквозь стекло не то приветственный, не то предостерегающий знак – словно бы потрогала кончиками растопыренных пальцев невидимую стену. Чубарин не понял. Кажется, ему не советовали приобретать билет.